Всем смертям назло - Титов Владислав Андреевич - Страница 70

— Поздравляю, старик! Ты хорошо говорил.

Мы помолчали.

— Да… — вздохнул редактор. — В общем-то, оно к лучшему, что так получилось. Видишь, ты сразу в Москве выпрыгнул. Два миллиона тиража — это, старик, не фунт изюма! Такое начинающему автору только присниться может! — Он как-то коротко и неловко хохотнул и добавил: — Но это пусть тебе не кружит голову! В повести еще есть над чем поработать. Врачи, например, да и эта выпивка…

— Да, конечно… — согласился я.

— Над чем работаешь?..

— Да так, кое-что…

— Ну присылай нам. Поддержу, помогу…

— Наверное, было бы лучше, если бы вы никому и никогда не брались помогать…

Мы сели в машину и уехали.

— Ты что-то бледен, старичок, — подсел ко мне Тарас Михайлович. — По-моему, все прошло отлично. — Он помолчал и похлопал меня по плечу. — Ну, ничего, ничего… В жизни всякое случается. Халтурщики везде есть. В литературе их тоже дополна. Это был твой редактор?

— Да.

Любоваться Киевом, а тем более варить уху на Трухановом острове нам, осторожно говоря, было некогда. График наших выступлений перед трудящимися Киева был настолько плотен, что мы едва поспевали с одного предприятия на другое. Вконец измотанные за день, в гостиницу возвращались поздно вечером, наспех ужинали и спешили в номер отдохнуть, набраться сил для следующего дня. А с утра все начиналось сначала.

И все-таки еще одна встреча, состоявшаяся в перерыве между выступлениями, запомнилась мне. Честно говоря, я был несколько удивлен и растерян, услышав о том, что находящийся сейчас в Киеве врач-геронтолог из Парижа, внук великого русского писателя Л. Н. Толстого, хочет познакомиться со мной. Почему-то ожидал увидеть широкоплечего, коренастого мужика, с широкой окладистой бородой или, по крайней мере, с большими пышными усами и высоким светлым лбом.

К нашему столику в ресторане быстрыми, энергичными шагами подошел гладко выбритый, невысокого роста человек и, протягивая мне руку, с еле заметным акцентом отрекомендовался:

— Толстой… Сергей Николаевич…

Я встал и замешкался. Толстой заметил смущение и, видимо вспомнив, что у меня нет рук, положил свою руку мне на плечо и приветливо улыбнулся.

— Много слышал о вас у нас во Франции, читал ваши произведения, и вот… — Он смущенно опустил голову и тут же энергично резко вскинул. — Никак не мог поверить… — Он посмотрел на мои протезы и слегка прикоснулся к ним рукой.

— Как вы находите землю своего знаменитого деда? — спросил я, а все думал о том, как неестественно и жестко прозвучали его слова «у нас во Франции», они почему-то очень удивили меня, даже поразили: внук Льва Николаевича и вдруг — «у нас во Франции».

— Вы верите в бога? — спросил Толстой и, сощурившись, пристально посмотрел на меня. — Нет, если не хотите лгать, не отвечайте стандартными фразами, принятыми у вас.

— Разве высказывание своих убеждений, расходящихся с другими, уже есть ложь?

— Я молюсь за вашу страну и хотел бы видеть ее иной.

— Не понимаю…

— На земле моего деда не осуществлены даже те нравственные и идеологические принципы, о которых мечтал он.

«Однако ж ностальгией вы, уважаемый, не заболеете», — подумал я, глядя на его сердитое лицо и злые блестящие глаза.

— В смысле принципов мы, очевидно, пошли дальше Льва Николаевича, к более высоким и гуманным. Все течет и изменяется. Диалектика. Или вы ее не признаете?

— Как вы относитесь к свободе?

— Положительно.

— Я не-так сформулировал свою мысль. Ваше отношение к свободе личности? Достаточна ли она в вашем обществе?

— Вы говорите «свобода»… Наверное, мы вкладываем разный смысл в это слово. Что делал бы человек в вашем обществе, очутись он в моем положении?

Толстой, очевидно, не ожидал такого вопроса, удивленно вскинул брови, пристально посмотрел на меня и натянуто улыбнулся.

— Жил бы, наверное…

— Как и на что?

— Право, я не думал об этом.

— А вы подумайте.

— Я уже говорил, что читал ваши произведения. Повесть и рассказ. Перевод на французский язык не блестящ. Но вот скажите мне на милость, почему все персонажи в ваших произведениях сердобольные добрячки? Вы же не будете доказывать, да и вряд ли найдете такие доказательства, что в жизни так и есть! Или у вас на самом деле нет плохих людей?

— Почему же, есть…

— Ну вот…

— Скажите, пожалуйста, что вам больше запомнится: то, что человек ни за что ни про что в критический для вашей жизни момент дал вам свою кровь или то, что… ну не знаю, вас обсчитали в магазине? Что важнее для вас? Что ценнее в человеке — доброе или злое? Что, по вашему мнению, должно восторжествовать на земле — взаимопонимание или раздор? Что хотели бы вы видеть — гуманное, свободолюбивое общество или стаю голодных волков? Вы врач. Какому коллеге вы бы подали руку: тому, кто, забыв о собственном отдыхе и благополучии, сидит у постели больного, или тому, кто трусливо прячется за спину другого? Я хочу, чтобы на земле торжествовало все доброе и хорошее. Я хочу утверждать это своими произведениями. А зло… что ж, зло, оно есть и, наверное, еще долго будет… Но чем больше каждый из нас сделает добра, тем меньше останется зла.

— Да, но есть зло, к которому вынуждают обстоятельства, уклад общества. Вынужденное, так сказать, зло… Ради добра…

— Мне это непонятно. То, наверное, обыкновенная трусость.

Мы долго говорили в тот вечер. Пришлось даже опоздать на очередное выступление. Но убедить друг друга мы, кажется, не смогли. И на заводе «Арсенал» в большом, залитом светом Дворце культуры, выходя на сцену, я с каким-то доселе неизвестным наслаждением подумал, глядя в лица рабочих! «У нас с ними все наше, все одно: и небо над головой, и Родина, и судьба».

И, наверное, я никогда не забуду, как после выступления ко мне подошел пожилой высокий человек, крепкой, мозолистой рукой взял за плечо и чуть дрогнувшим голосом оказал:

— Сто лет жить тебе, сынок!

Да, много радостей, раздумий, огорчения, тревог принес этот мой незабываемый, уходящий 1967 год…

«Уважаемый товарищ Титов!

Простите за беспокойство и плохое владение русским гайкам. Мне очень надо написать вам.

Я с наслаждением прочитал вашу повесть. Взволнован героической судьбой двух молодых советских современников — Сергея и Тани. Не очень-то часто встретишься в жизни с такой верной сильной любовью.

Чехословацкое радио объявило в этом году конкурс на лучшую инсценировку советских прозаических произведений. Мне ваша повесть так запала в душу, так понравилась, что я не удержался от соблазна, сел за стол, и через некоторое время инсценировка была готова. Я работаю редактором в издательстве театральной литературы столицы Словакии — Братиславе, имею опыт в подобной работе. Надеюсь, что словацкий слушатель с удовольствием примет взволнованный рассказ о несгибаемой воле, о мужестве, об утратах и победах двух юных представителей нового мира.

Если вам нетрудно, напишите несколько слое нашим слушателям, и я с удовольствием процитирую их перед началом спектакля.

С искренним приветом к вам и вашей жене Иван Изакович.

Чехословакия, Братислава».

«Дорогой товарищ!

В дайджесте „Спутник“ прочитал о вашей героической судьбе. Посылаю вам и вашей семье сердечные приветы из Польши. Все мои друзья, ознакомившись но статьей, считают, что так должно и быть в обществе, где человек человеку друг и брат. Вы настоящие люди, люди, которые сумели победить смерть.

Польша. Познань, Войцех Дембицкий»,

«Дорогой товарищ Титов!

Большое спасибо за ваше письмо, которое вы прислали нашей редакции, за добрые слова. Мы выбрали небольшой отрывок из вашей повести и опубликовали в газете.

Читатели нашей газеты надеются, что встреча с вами не будет последней.

От имени редакционного коллектива примите наилучшие пожелания.

Ваш Иван Пейкавски, главный редактор газеты „Троянски глас“. Болгария, г, Трояя».