Испытание чувств - Джил (Гилл) Джуди - Страница 32

— Я подумал тогда, что переезд пойдет Энди на пользу, ведь я смогу больше времени проводить с ней. Конечно, последняя неделя выдалась не особенно свободной, но в общем-то времени у меня стало побольше. Энди ведь растет без матери, поэтому отец должен быть для нее всем. Какой бы ценой это ни достигалось, — добавил он с грустной улыбкой. — Порой мне кажется, что я барахтаюсь на месте, и если и делаю что-нибудь правильно, то происходит это скорее случайно, чем намеренно, и что ошибаюсь я больше, чем мне на роду написано.

— Вот в чем ты точно не ошибся, так это в том, что эти двое нужны друг другу. Я рада, что ты заставил меня это признать. И я довольна, что Джолин тоже поняла это.

Он улыбнулся:

— Я тоже этому рад.

Несколько миль они проехали молча, затем Джон спросил вдруг:

— Джолин много времени проводит со своим отцом?

Мэгги покачала головой:

— Они вообще не видятся. Когда мы разошлись, он ясно дал понять, что не хочет с ней общаться. Он выплачивает алименты, но большую часть из них я откладываю ей на будущее.

— А как она сама относится к тому, что они не видятся?

Мэгги нахмурилась.

— Она его почти не знала. Ей был год, когда я осталась с ней на руках и мы вернулись в Мейплс. Не думаю, чтобы ей недоставало лично его, хотя она завидует детям, у которых есть отцы. И тем не менее мы всегда отлично жили с ней вдвоем.

— Да, — Джон судорожно сглотнул, — вижу.

Остаток пути они проехали молча, и когда Мэгги доставила Джона и Энди домой, они обменялись всего парой слов. Наклонившись к окну машины, он коснулся рукой ее щеки и нежно произнес:

— Эй, Мэгги? — Когда она подняла голову, он докончил: — Огромное спасибо. Спокойной ночи. До встречи!

Осторожно опустив спящую дочь на кровать, Джон, стараясь не разбудить ее, снял с нее джинсы. Свитер он трогать не стал, чтобы не тревожить ее лишний раз. Накрыв Энди одеялом, он подобрал ее джинсы, собираясь отнести их в бак с грязной одеждой. Автоматически проверяя карманы, он наткнулся на что-то холодное и металлическое и вспомнил, что, собственно, было причиной сегодняшнего появления Мэгги.

Еще не достав кольца из кармана, он уже знал, что это оно. Пробивавшийся из коридора свет коснулся камня, и голубое сияние озарило руки Джона. Он судорожно сжал кулак, затем осторожно положил кольцо обратно в карман. Разгладив джинсы Энди, он положил брюки на край кровати, чтобы утром она их сразу увидела. Он вспомнил слова Мэгги: «…на счастье, а может, чтобы чувствовать себя увереннее». Он нагнулся и убрал прядь волос с лица Энди. Бедная девочка, ей, наверное, в первый школьный день казалось, что он бросил ее в чужом месте, среди чужих людей. Ей недоставало уверенности, не хватало матери, и она взяла кольцо Лауры в качестве талисмана.

Он осторожно поцеловал ее и вышел из комнаты. Этот большой пустой дом давил на него, и Джон вышел на заднее крыльцо. Он сел на ступеньки, и тишина ночи поразила его слух, а нос защекотал аромат цветов и запах зреющих слив с дерева в углу сада.

«Дерева Мэгги», — подумал он, вспомнив, что кто-то из пациентов рассказывал ему об этом. Мэгги… Она — самая бойкая, самая сексуальная, самая несносная и одновременно самая волнующая женщина, которую он когда-либо встречал, и она совершенно не шла у него из головы. «Мне не хотелось ни с кем ее делить, — она сказала это сегодня вечером, — даже с ее собственной сестрой». Была ли Мэгги рада, что ее бывший муж не захотел видеться с Джолин? Понравится ли ей, если ее дочь направит часть своей любви и привязанности на кого-нибудь еще? «Она с самого начала так тянулась к тебе. Я ревновала ее».

Он вернулся в дом, лег в кровать и уснул было, но почти сразу же проснулся от страшного сна: Мэгги скользила вниз по длинному крутому склону прямо в бушующий океан, который пенился вокруг острых скал. Как ни пытался он ее догнать, она продолжала скользить все дальше вниз, и Джон знал, что теряет ее…

Он лежал на кровати весь в холодном поту, сердце его бешено стучало, во рту был какой-то неприятный привкус. Ужас не покидал его, и он резким движением вскочил с постели, натянул майку и шорты на свое пышущее жаром тело, понимая, что все равно не заснет теперь до утра, так уж лучше не лежать тут, когда всякие мысли лезут в голову.

Джон надел носки и свои самые прочные кроссовки, вышел из дома и побежал трусцой по обочине дороги, твердо решив убежать от мучивших его мыслей.

Потом сменил темп, свернув на холмистую дорогу, и чем дальше он бежал, тем яснее становилось ему, что было конечной точкой его пути. Возможно, он уже двигался к этой цели с того момента, как вернулся в Мейплс. Может быть, как он когда-то в шутку сказал дочери, действительно был вроде лосося, безрассудно плывущего против течения?

Рассвет уже окрасил горизонт, когда Джон наконец сошел с обочины дороги и остановился. Широко расставив ноги, он стоял, упершись руками в колени, и пот стекал у него по лицу. Он дышал глубоко и медленно до тех пор, пока его пульс не пришел в норму. Затем Джон присел на выступавший из земли кусок скалы и, разминая руки и плечи, огляделся. И в этот момент ему открылась та маленькая часть долины Аннаполис, которую он и не думал уже увидеть снова.

Отсюда она была видна как на ладони.

Дом все еще стоял, и был он гораздо более ветхим, чем Джону помнилось, но ведь с тех пор прошло уже двадцать лет. Заднее крыльцо заметно осело, почти все окна были разбиты. От печной трубы отвалилось несколько кирпичей, и они лежали на крыше, отчего сама труба походила на голову мертвеца с гнилыми зубами.

Все так и должно было быть.

Среди заросшего сорной травой сада Джон искал глазами деревянный крест, который он сам установил там в один печальный день, но не смог его найти. Должно быть, он давно уже сгнил и обвалился, как гнило и обваливалось все здесь, включая дом. В той части, которая была видна Джону, изгородь обрушилась в нескольких местах, а ведь еще большой ее участок был скрыт в лесу, где проходила граница Киджимкуджикского национального парка.

Дорожка для сторожевой собаки, окружавшая дом как крепостной ров, была пуста. Конечно же, она была пуста.

И все-таки он вздрогнул и коснулся кончиками пальцев шрамов на бедре, где все еще были заметны следы того шва, который ему наложили, когда он был девятилетним мальчиком.

Док Монро тогда зашил его, исколол антибиотиками и еще дал с собой полную банку таблеток. Похоже, он тогда без слов понял, что не стоит звонить матери Джона или привлекать к ответственности его отчима за содержание опасных животных. И еще он почувствовал, как боялся Джон, что, несмотря на обещания учителя хранить все в тайне, Джек Портер все-таки как-нибудь узнает о том, что тот отвел Джона к врачу.

Надолго запомнилось ему его первое впечатление от дома доктора. Витражное стекло в окне над высокими двойными дверями окрашивало солнечные лучи во множество цветов, и они яркими бликами играли на полированном полу. Ему показалось тогда, что он вступил во дворец или в храм. Запах дома, когда он шел через него в кабинеты, расположенные в его дальней части, долго еще хранился в памяти у Джона. Как он теперь понимал, это были запах воска и ароматы чистоты и хорошей еды, то есть того, чего у него самого не было.

Он вспомнил, как добр был к нему тогда старик, а потом в его памяти всплыли картины того, что происходило через четыре года, когда Джон ощутил все ужасные последствия безрассудного замужества своей матери. Той помощи, о которой он просил Дока Монро во второй свой визит, не последовало. Не потому, что доктору не было дела до его проблем, а потому, что, как он сам объяснил тогда, он смог бы помочь матери Джона только в том случае, если бы она сама его об этом попросила. Пока она этого не сделает, руки его будут оставаться связанными.

Но он постарался помочь Джону. Он предложил ему выход, место, куда тот смог бы уехать, предложил другую жизнь. Вселил в него надежду. Через несколько минут все было решено. Он сидел за большим полированным письменным столом доктора и смотрел на отражение люстры в лакированной поверхности, завороженно наблюдая за легким мерцанием и колыханием, возникавшим от малейшего его движения. Он постарался сдержать слезы, которые были ему не к лицу в его тринадцать лет. Доктор сказал, что он может уехать, и Джон знал, что это правда. Он может.