Личная спецслужба Сталина - Жухрай Владимир - Страница 2

Еще один миф, что Советский Союз выиграл войну, потому что ему помогали Соединенные Штаты и Англия. И самая главная неправда – что Сталин не был великим полководцем, что он воевал по глобусу, как ляпнул Хрущ…

– Кто, простите?

– Хрущев. Этот враг народа… Принимал меня после смерти Сталина четыре с половиной часа. Его интересовало: знаю ли я, где находятся сталинские архивы? На что я ответил, что не архивариус и такие вещи мне неведомы. Я убежден, что он был настоящий вредитель. Хотя меня он и опасался. Когда председатель КГБ Шелепин на меня справку сочинил, Хрущев его тут же продал: «Это, – говорит, – не я – это Железный Шурик. А лично я вас люблю и уважаю». Но сам Хрущ разложил партию, отменил диктатуру пролетариата, завалил травопольную систему Вильямса… А Сталин – это гений, какого земля больше не рождала. В Гражданскую Ленин посылал его на самые ответственные операции: Царицын – Сталин, Колчак – Сталин, Юденич – тоже Сталин… Где Жуков эскадроном командовал, Сталин командовал фронтами. В Отечественную он выезжал на самые трудные участки, изучал на месте топографическую карту предстоящего боя и давал указания, как строить оборону. И в 41-м году – тоже. Он лично смотрел, как рассредоточились 19-я, 20-я и 22-я армии, проверил, как укрепляется Можайская линия. После этой инспекционной поездки было дополнительно направлено на фронт шесть стрелковых дивизий, шесть танковых бригад и десять артиллерийских полков. Вот вам и личное участие Сталина в обороне Москвы.

Спрашивали у Василевского: «Выезжал ли Сталин на фронт?» Он говорит: «Не знаю…» А я знаю из его документов, что Сталин был на всех фронтах. Мне они попадались в больших папках-скоросшивателях, отпечатанные на машинках. Так что не надо мне говорить, кто войну выиграл.

– Но в самый страшный и безысходный момент, 22 июня 41 – го года, весть о нападении фашистской Германии все же зачитал Вячеслав Молотов…

– Потому что у Сталина началась ангина. Температура 40. Он говорить не мог. Это его самое слабое место – горло. В 48-м, когда на финской границе мы английского резидента брали, я тоже сильно простудился и свалился в горячке. И вождь просидел у моей постели целую ночь.

А врачи Четвертого управления и охрана его в передней топтались, не смея войти. Я ему объясняю: «Товарищ Сталин, нельзя вам тут быть, у вас горло». – «Опять поучаешь?… Я сам знаю, где мне быть и что делать». Вот такой он был – Чингисхан! А все остальные, кто вокруг, – букашки. Жуков – у того вообще военного образования не было, он краткосрочные трехмесячные курсы кончал.

– Вы и Жукова не любите?

– Я таких коммунистов не знаю. Был у него после Победы секретный обыск на даче, где обнаружили, кажется, шестнадцать норковых шуб, вывезенных из Германии. И еще четыре тысячи метров всякого барахла типа панбархата, сорок редких гобеленов. МГБ этим занималось по приказу товарища Сталина.

– Представляю, что вы скажете про Берию…

– Ничего не скажу: жалкая тварь, сифилитик. Его размазали по стенке, как комара, бывшие же друзья-товарищи, но в войну он сыграл великую роль. Авиация, металлургия – это все Берия. Поэтому ему Сталин и маршала дал, хотя я в принципе был против. И еще одну сказочку развенчаю – по поводу того, что он женщин к себе в особняк насильно отвозил. Ничего подобного: все они – и школьницы, и дамы – ехали к нему по доброй воле и в твердой памяти. И сами с ним там оставались – вот это правда.

Экспонат из охраны

– Воевать я начал в 17 лет. До войны учился в аэроклубе, и одна из маминых пациенток была женой начальника этого аэроклуба. В 14 лет начал с планеров летать, и он мне дал «медвежью программу»: там, где по норме положен был новичку один полет, мне – сразу двадцать.

На фронт я попал несовершеннолетним по личному указанию Сталина; меня в «первоначалку» не взяли, потому что учить меня было нечему – я и так летал лучше всех. Василий Сталин был истребитель, а я – бомбардировщик. Пикирующий бомбардировщик. В 44-м году меня с Малой земли выдернули, после осколочного ранения, и вызвали в Кремль, где учили по индивидуальной программе лучшие наши работники. У меня в друзьях была Аэлита, полковник госбезопасности; в сталинской охране она проработала семь лет. Она еще жива, кстати. Красавица писаная, прелестное создание – я когда ее первый раз увидел в 47-м году, в Зеленой Роще в Сочи, то поразился, что такие женщины существуют на свете. А Саша Джуга еще пошутил: «О, какие экспонаты тут водятся!»

В 22 года, в 48-м, я был назначен начальником аналитической службы сталинской контрразведки. Я был генерал-майором – не по заслугам, а по должности. У меня 11 генералов находилось в подчинении. Сталин мне полностью доверял. Первые три месяца присматривался, а потом подписывал после меня документы не читая. Однажды был такой момент: я сидел и работал, а Сталин зашел. Он говорит: «Ты пиши, а я здесь побуду». Два часа провел рядом, молчал, потом похлопал меня по спине и ушел. Акцент у него был сильный. Вот такой примерно… (Показывает.) Похож?

– Похож.

– Профессор Воскресенская сказала, что отличить мою речь от сталинской невозможно. Потом, у меня же одинаковый с ним почерк. Вещи удивительные происходят. Их ничем, кроме мистики, не объяснишь. Внешне мы в молодости были одно лицо с Васей Сталиным. С ним нас свел Джуга. Отца Василий страшно боялся, за него и пострадал. После смерти Сталина он плакал: «Мне не жить…» И точно: сразу эти сволочи его посадили. Отыгрались на сыне. Я Хрущеву в личной беседе заявил: «Зачем вы так? Ведь у вас тоже дети имеются. Не ровен час, жизнь – такая сложная штука…» Но он его и выпустил из тюрьмы – через год после этого разговора где-то.

– А Яков Джугашвили с Василием Сталиным – разные?

– Вася был хороший человек, добрый, душевный, особенно как выпьет. А Яков – дерьмо. Это не просто так, что Сталин за сына не переживал, когда тот в плену сгинул; была ситуация, после которой я могу сказать, что Якова можно лишь презирать. Но в чем его вина – я рассказывать не стану. И вам настоятельно советую больше меня не перебивать…

И последняя ложь, что мы совершенно не были готовы к отражению гитлеровской агрессии, что по вине Сталина немцы дошли до Москвы, что, несмотря на все донесения разведки, наши границы в июне 41-го были открыты настежь. Это не так.

К началу войны советские Вооруженные силы имели мощного противника, на которого работала вся порабощенная Европа.

СССР же еще не закончил перевооружение своих сил. И если бы мы выставили наши новые танки под Брестом, то к моменту столкновения под Москвой от них бы ничего бы не осталось. Атак, после крушения замысла блицкрига, именно немцы подошли к нашей столице с истрепанной в боях техникой.

Сталин все предусмотрел. На два месяца он сохранил танки и большую часть армии. Вместо того чтобы через две недели штурмовать Москву, немцы были вынуждены вести изнурительные бои в районах Минска, Киева.

А главные сражения Великой Отечественной – Сталинградская битва, Курская дуга – произошли уже тогда, когда технически мы смогли совершить прорыв.

В конце войны гитлеровцы имели против наших 14 тысяч – свои 2 тысячи самолетов; у нас было 11 тысяч танков, а у них – четыре.

Газета «Шварцкопф» тогда писала: «Как будто какой-то невидимый волшебник лепит из уральской глины в любом количестве советских солдат и вооружение»…

Смерть Чингисхана

– 9 мая я встретил в Москве. К сожалению, это был первый раз в жизни, когда я выпил. В войну я курил только. Был такой табак «Золотое руно», у нас на пикировщиках была прекрасная кормежка, а за то, что я трезвенник, мне вручали лишнюю пачку курева.

Полтора месяца спустя, на Параде Победы, я выпил второй раз: все промокли, потому что пошел дождь, и Саша Джуга меня уговорил глотнуть коньячку. Они налили мне тонкий стакан – и все, больше ничего не помню. Приехал домой – мать говорит: «Ты – сумасшедший».