Зависть - Годберзен Анна - Страница 50

Глава 42

В нашем городе, в самом обычном доме, обитает скверна,

хозяйка которой не только стряпает снадобья для безнравственных девиц,

но и совершает гнусные деяния, если порошки не помогают…

Преподобный Нидлхауз, «Избранные проповеди»

Элизабет отправилась в путь поздно вечером, как велела ей мать. Она запомнила адрес наизусть — респектабельный район недалеко от Вашингтон-сквер, типовой городской особняк, но свет над крыльцом горел ярче, чем в соседних домах по обеим сторонам улицы. Дождь утих, и Элизабет шла в темном плаще с закрывающим лицо капюшоном, чтобы не быть замеченной. Именно поэтому она надолго задержалась в тени, и только убедившись, что никто не выглядывает из окон и не околачивается на углу, быстро поднялась по ступеням на крыльцо. При себе у нее были последние деньги из доли отца в золотом прииске, выданные Сноуденом, и полученные перед уходом последние наставления матери.

— Я всегда была о тебе лучшего мнения, — сказала миссис Холланд, прежде чем объявить, что отправляется в постель. Эдит и Диана уже ушли, поэтому никто не провожал Элизабет в поглотившую её ночь. Мать наказала ей нанять извозчика, но Элизабет не могла вынести и мысли о том, что кто-то станет свидетелем того, что она собиралась сделать.

Девушку тошнило от нервной усталости, но ей пришлось собраться с духом, чтобы постучать молоточком в дверь. Элизабет колебалась, но наконец подняла хрупкую руку. Потом всё пошло очень быстро. Её провели в гостиную на втором этаже, освещенную лампами в античном стиле и убранную мягкими тканями и шкурами животных. Роскошно одетая женщина, впустившая её, исчезла за японской ширмой, скрывающей выход в коридор. Гостиная была обычной, вот только куда роскошнее многих других, думала Элизабет, сидя в ожидании.

Из соседних комнат доносились приглушенные женские голоса. Элизабет сжала руки и вновь разжала их, чтобы опять сжать. Так странно, что она вообще пришла сюда — она, которой всегда восхищались за её манеры и вкус. Но позже, по ночам, Элизабет готова была отдать всё за возможность новой жизни и любви. И не знала, что с этим делать: со всеми поворотами судьбы, или с комнатой, наполненной оскорбительной роскошью и фальшивым ощущением нормальности, в которой она сидела. Наверное, теперь Элизабет было бы сложно уверенно сказать, кто она такая.

Когда-то она была девушкой, живущей ради своей семьи и с собственными взглядами на то, что является правильным и красивым. В этом она ошиблась, но обрела стремление к другому идеалу. А теперь и этот идеал у неё отобрали выстрелом, оставившим после себя лишь запах пороха. Без Уилла каждый её шаг был неуверенным. Даже границы её тела ощущались расплывчато и неопределенно, и, возможно, это было благословением, потому что Элизабет вовсе не хотела ощущать то, что сейчас случится с ней. Она предчувствовала надвигающуюся вспышку печали, и поэтому закрыла глаза, желая, чтобы та поскорее прошла. Посередине лба прорезалась глубокая морщина, и Элизабет помолилась, чтобы Уилл смотрел на неё с небес и помог ей сдержать слёзы.

Что бы он подумал об этой комнате, увешанной заключенными в аккуратные рамы портретами женщин со степенными неулыбающимися лицами? Элизабет задумалась, сколько же девушек сидело в этой комнате до неё, немного успокаиваясь от сходства здешней обстановки с их собственными гостиными. Они желали, чтобы всё это поскорее закончилось, и они смогли бы вновь ходить на балы, получать предложения и выглядеть в глазах общества теми же хорошими целомудренными девицами, какими были всегда — ничем не запятнанными, рожденными составить хорошую партию. Они все лицемерки, все и каждая, поняла Элизабет. Девушки в белых платьях и мужчины, возносящие их на пьедесталы, и всё равно трущиеся об их тела во время танцев. И не в последнюю очередь её собственная мать, которая сказала Элизабет, что «была о ней лучшего мнения», но с корыстолюбивым удовольствием выдала бы своё дитя замуж ради денег.

Единственным знакомым Элизабет человеком, напрочь лишенным лицемерия, был Уилл. В её горле застрял крупный ком, и она поднесла руку к животу. Поразительно, что ей пришлось так страдать из-за любви, и что наказание станет настолько реальным, унизительным и всепоглощающим.

— Дорогая, — произнесла женщина, появившаяся из-за ширмы.

Свет был приглушенным, но от внезапности, с которой Элизабет открыла глаза, перед лицом замелькали белые точки. Нижние веки немного увлажнились. Лицо облаченной в черный бархат женщины было широким, как и её грудь. Хозяйка улыбалась Элизабет так, словно готова была требовать с неё денег. Возможно, впервые подумала об этом Элизабет, ей и не придется страдать. Может быть, это не очередной трагический виток судьбы.

Внезапно её осенило, что растущий внутри неё ребенок — это единственное наследство, оставленное ей Уиллом, и стыдиться его ни в коем случае не стоит. Уилл был ей мужем, напомнила себе Элизабет.

— Мне нужно идти, — вставая, извинилась она. Элизабет чувствовала себя усталой, но спать ей не хотелось, и она едва что-либо соображала, совсем как человек, который провел на ногах всю ночь.

— Но, дорогая, ваше положение…

Элизабет устремилась к двери.

— Простите, — громко и четко сказала она. — Я пришла по ошибке.

В доме было темно, когда она поднялась по ступеням крыльца, но Элизабет не сняла плаща до тех пор, пока не услышала скрип боковой двери гостиной и не увидела, как из темноты выходит мать.

— Я полагала, что они продержат тебя там всю ночь, — сказала она, и хотя слова были резкими, в тоне миссис Холланд слышался надрыв.

— Нет. — Элизабет пыталась перевести дух и дать глазам привыкнуть к темноте. Хорошо оказаться внутри, хотя мороз и спал, но, поднимаясь на крыльцо, Элизабет почувствовала в воздухе влажность, предшествующую дождю. — Я не смогла там остаться.

— Что ты имеешь в виду?

Миссис Холланд вышла в фойе, неся за собой шлейф того запаха пепла, которым пропитывается любая одежда человека, долго просидевшего у камина. Теперь Элизабет могла разглядеть лицо матери, и увидела в нём ту же робкую нерешительность, какую сама переживала всего час назад. Но у Элизабет робость сменилась странным мужеством.

— Я решила оставить ребенка, — спокойно произнесла она. — Ребенка Уилла.

Миссис Холланд издала такой звук, словно её пнули в живот и вышибли весь воздух.

— Ты погубишь нас, — сказала она. Но фраза прозвучала не резко, и, повиснув в воздухе, не оставила после себя гнетущего ощущения пророчества.

Элизабет поняла, что улыбается. Она расцеловала пожилую леди в щеки и пожелала ей спокойной ночи. Затем развернулась и поднялась по лестнице в свою спальню. Она совершенно не представляла, что будет делать утром, но знала, что впервые за много дней сможет проспать всю ночь.

Глава 43

Последняя воля и завещание Кэри Льюиса Лонгхорна будут зачитаны сегодня в отеле «Новая Голландия», где покойный мистер Лонгхорн проживал в последние годы своей жизни. Хотя он был холост, многие дамы из высшего общества придут оплакать его, но некоторые из них, конечно, надеются, что сегодня щедрость покойного переживет его самого.

Из светской хроники Нью-Йорка в «Уорлд газетт», пятница, 2 марта 1900 года.

— Мисс Брод, что с вами случилось?

Каролина, или Лина, или кто бы она ни была сейчас, полностью лишившись высокого положения, ступила в фойе отеля «Новая Голландия», где не так давно блистала. Подол её шубы слегка волочился по натертому до блеска мозаичному полу, и хотя сегодня Каролина желала выглядеть менее разбитой, первый же повеявший на неё аромат духов и кофе, и мистер Каллена, крохотный портье, раньше часто вручавший ей ключи от номера, вызвали на глазах девушки слёзы. И даже не успев начать объяснять, она уже плакала навзрыд, как ребенок.