Осеннее наваждение - Евсеев Олег - Страница 14

— Возможно, что так, — согласился я, — но, даже ежели вы и выживите, руки Полины Матвеевны вам уже не видать, как, впрочем, и Петербурга!

— Господа, господа, дело сурьезное! — стеною встал между нами штабс-капитан Тыртов. — Подпоручик, как старший из присутствующих я приказываю вам следовать под домашний арест к себе на квартиру и ждать секундантов поручика фон Мерка. Оставить сие как есть, увы, мы уже не можем, оскорбление нанесено при свидетелях, далее будем действовать по дуэльному кодексу и уповать на милость государя.

— Честь имею, господа! Дмитрий Иванович, могу ли я просить вас оказать мне честь стать моим секундантом, — спросил я растерянного Сельянинова, дождавшись его кивка, откланялся всем и направился домой на Малую Подьяческую, не отказав напоследок себе в удовольствии посмотреть на жалкое лицо барона с пылающим отпечатком моей руки на щеке.

Не могу вам объяснить, господа, какими расчетами я руководствовался тогда, вероятнее всего, их и не было вовсе, кроме одного — я более мог не опасаться, что генерал по-прежнему станет желать обручить Полину Матвеевну с дуэлянтом, к тому же публично оскорбленным. Но уже по пути из казарм я понял, что сам точно так же могу никогда более не увидеться с Полиной, во всяком случае, с нею в роли своей невесты уж точно! Также смешно было надеяться на то, что я настолько запугал загадочного Демуса, что он более не отважился бы показаться Полине на глаза — рассчитывать на это не приходилось. «Боже, что за глупец!» — простонал я, увидев бездну неизвестности, открывшуюся внезапно передо мною. Из простого юношеского эгоизма я готов был загубить судьбы многих людей, так или иначе связанных со мною: и фон Мерка, каким бы подлецом он ни был, и Полины, остававшейся теперь без моей помощи, и даже бесшабашного весельчака Сельянинова, которому вряд ли удастся избежать наказания после согласия быть моим секундантом. А моя матушка? Да переживет ли она, особливо после тяжкой своей болезни, известие о моей гибели на дуэли или, ежели судьбе будет угодно оставить меня в живых, о ссылке моей на Кавказ? Отчего же я не подумал прежде всего об этом, отчего дал сперва волю своей ярости?

В отчаянии от собственной горячности я и не заметил, как оказался совсем в другой стороне от дома — возле Конюшенной церкви. Вспомнив напутственные слова фон Мерка, я горько усмехнулся и зашел внутрь. В этот час здесь было малолюдно, кроме нескольких старушек и скорбно застывшего пожилого чиновника, не было ни души. Встав перед распятием, я опустился на колени и, истово крестясь, горячо зашептал, не стыдясь катящихся по моим щекам слез:

— Господи, великий Господи, прости меня за гордыню мою, прости, ибо не ведал я, что делаю. Умоляю тебя, не наказывай за мои прегрешения никого — ни Полину, ни матушку, ни Августа. Я один виноват во всем, Господи, позволь мне одному держать ответ перед тобою. Не могу я взять грех смертоубийства на душу, лучше уж пускай он застрелит меня. Об одном прошу, Господи: избавь Полинушку от дьявольского отродья, а матушку мою — от долгих мучений, пошли ей быструю, легкую смерть…

— Разве ж можно желать этакого, сын мой? — легла мне на плечо чья-то мягкая теплая рука. За спиною моей стоял старенький священник и сострадательно смотрел на меня. — Нельзя желать смерти никому, тем паче матери родной.

— Не перенесет она, батюшка, того, что сделать собираюсь. — Целуя руку старца, поднялся я с колен. — Благословите меня, отче, на то, что сделать я хочу.

— Не дурное ли замыслил? — пытливо посмотрел на меня священник.

— Нет, отче, не дурное. Избавить хочу всех, кого вовлек в дела свои неправедные, от страданий, не знаю еще как, но я найду выход. И, батюшка, помолитесь за рабу Божью Полину и матушку мою Наталью Лукиничну, пусть Господь заступится за них, ежели я не смогу…

— Хорошо, сын мой, помолюсь, — кротко ответил священник, — коли ты не будешь о смерти более помышлять — ни для себя, ни для кого еще. Господь сам знает, кого когда призвать. Ступай же.

Придя к себе, я долго расхаживал по комнате, будучи не в силах усидеть на одном месте, затем бросился к столу и, быстро, разбрызгивая чернила, написал на чистом листе:

«Милостивая государыня Полина Матвеевна!

Так уж получилось, что ежели читаете Вы это письмо, обещание свое по известному вам делу могу и не выполнить, ибо завтра мне предстоит стреляться с нашим общим знакомым Августом фон Мерком. Я один всему виной, а потому твердо знаю, что стрелять в него не стану. Пусть судьба решит, буду я жить дальше или нет, но если и буду, то вряд ли мы еще когда свидимся, ибо Государь строг к зачинщикам. Одно хочу, чтобы Вы знали: благословен тот день, когда я узнал Вас, ибо не было для меня муки большей, но и счастья большего, чем просто смотреть на Вас и быть рядом с Вами.

P.S. Касательно нашего дела — откройтесь во всем Матвею Ильичу, уверен, он найдет способ избавить Вас от страданий, причиняемых Вам Д.

Искренне любивший Вас,

лейб-гвардии Преображенского полка

подпоручик Павел Толмачев».

Вручив письмо денщику, я строго-настрого приказал ему доставить его по известному адресу лично в руки княжны Кашиной только в том случае, коли со мною что-нибудь случится, и, успокоившись, улегся на диван, ожидая секундантов от барона. Как на грех, никто не шел, и я, незаметно для себя, задремал, еще раз переживая во сне события прошедшего дня. Ах, ежели б можно было все вернуть!

2

Подпрыгивая на ухабах в двуколке, запряженной парою пегих лошадок, мы с поручиком Сельяниновым подъехали к условленному давеча месту нашей дуэли. На коленях поручика лежал ящик с пистолетами Лепажа, сам же он, вопросительно поглядывая на меня, изредка вздыхал, очевидно тяготясь навязанной ему ролью секунданта. Можно было его понять: наказание неминуемо ждало и его, хотя что значит грядущее по сравнению с понятиями офицерской чести, братства и тем романтическим флером, который неизбежно тянется за всеми дуэлянтами и благодаря которому можно прослыть лихим задирою и искушенным бретером, не говорю уж о падких на подобного рода мужчин дамах! Увы, так уж повелось — наглый и грубый усач-повеса с неизменной дюжиной шампанского всегда более значителен для женских глаз, нежели простой скромный офицер, весь послужной список которого сводится к нескольким словам: «служил… — вышел в отставку… — умер».

— Что, Павлуша, неспокойно? — участливо спросил Сельянинов, выведя меня из полусонного состояния, в котором я пребывал с шести утра, когда он заехал за мною. — А может, замиритесь еще?

— Может быть, — отвечал я, не желая засорять, возможно, последнее свое утро словесною шелухой ненужных сейчас разговоров. — Однако, я смотрю, мы первые!

— Еще пять минут, — открыв золоченые часы, зевнул поручик. — Зная пунктуальность фон Мерка и Тыртова, думаю, сейчас подъедут.

Сойдя на сырую после недавних дождей землю, я медленно прошелся по еще недавно зеленому лужку, ныне покрытому свалявшейся пожухлой, скошенной кем-то травой. Вдалеке, за редкими деревьями, виднелось серое неспокойное зеркало Финского залива. Стало быть, здесь я могу закончить свой жизненный путь! «Не самое скверное место!» — горько усмехнулся я. Стреляться нам надо было с двенадцати шагов и до первой крови — так мне рассказал приехавший вчера вечером секундант барона штабс-капитан Тыртов. Зная вечную осторожность Августа, я вздохнул облегченно: как лицо оскорбленное и имеющее к тому же право стрелять первым, полагал я, барон должен был предложить условия гораздо более жесткие. Не сумев отвертеться от дуэли, он решил спасти если не карьеру свою, так хотя бы жизнь, ибо, например, при дуэли с шести шагов шансы мои были бы совершенно ничтожными, но и его, в случае промаха либо моего ранения — не больше.

— Павлуша, не желаешь ли водочки? — Сельянинов отхлебнул из фляжки и протянул ее мне. — Нет ничего хуже ожидания, а так — хоть согреешься.