Осеннее наваждение - Евсеев Олег - Страница 20

— Я очень настоятельно просил бы вас уступить мне. Ежели угодно, я заплачу.

Он еще раз отодвинулся от меня, притиснутый к самой стене, и жалобно, уже обычным своим голосом, неуловимо мне что-то напомнившим, крикнул:

— Оставьте меня в покое, я устал!

В дверь забарабанили. Я вскочил, извлек из кармана накидки пистолет, взвел курок и, держа съежившегося Мариуса под дулом, громко отвечал:

— Месье Мариус сейчас крайне занят и просил не тревожить его, — и повторил то же по-французски. За дверью затихли. Вернувшись назад, я с усмешкою посмотрел на жалкого сейчас гипнотизера, еще недавно бывшего властителем умов нескольких сотен человек. — Прошу вас, начинайте!

В нем внезапно произошла резкая перемена, он как-то собранно выпрямился, подвинулся ближе ко мне и уже виденным мною жестом подкинул кверху свои очки — в меня впились почти белые, с серыми, еле различимыми зрачками глаза. Нескольких секунд было достаточно для того, чтобы мозг мой затуманило, я почувствовал, как силы покидают меня, и готов был сделать все, что захотел бы проклятый маг, ибо от воли моей остались только жалкие лохмотья. Весь подчиненный дьявольскому взгляду, разум Павла Никитича Толмачева перестал существовать, превращенный волею Мариуса в послушную его приказам материю. Только неимоверными усилиями, вспомнив о Полине, я заставил себя отвернуть взгляд и неверным движением сделавшейся вдруг ватной руки вцепился в седые космы гипнотизера, обнаружив под ними длинные маслянисто-черные волосы. Мариус взревел и, выкинув вперед костистые свои руки, схватил меня за плечи, пытаясь поймать своим ужасающим взглядом мои глаза. Встряхнув головою, словно пробуждаясь, я правой рукой с силой оттолкнул его. Дуло пистолета, направленное на него, видно, ударило его в кадык, отчего гипнотизер обмяк и выпустил меня из объятий. Этого было достаточно. Встряхиваясь как от кошмарного сна, со стороны, наверное, напоминая искупавшегося пса, я вскочил и со всей силы пнул Мариуса ногой в грудь. Он вскрикнул от боли и со стонами повалился на пол, более всего похожий сейчас на огромное, неприятное, корчащееся от изрядного щелчка, насекомое. Преодолевая отвращение, я уселся на него, стараясь не глядеть в искаженную гримасою физиономию, сорвал накладные усы и бороду, увидев, наконец, знакомое лицо того, кто посмел столь изощренно мучить любимого моего человека и убившего барона фон Мерка.

— Зачем?! — закричал, не помня себя от гнева, я, отвешивая негодяю увесистые оплеухи, от которых голова его жалко моталась из стороны в сторону, словно кукольная. — Зачем ты сделал это?

— Я люблю ее, — простонал Мариус, пытаясь защититься от моих пощечин. — Еще только когда я увидел ее впервые, то понял, что не смогу без нее жить…

— Говори дальше, — потребовал я, поднеся дуло к самому лицу негодяя. — Как ты попадал в дом?

— Как все — через дверь, — неохотно процедил он, все еще не оставляя попыток зацепить мои глаза своим сверкающим от боли и ненависти взглядом. — Я просто усыплял прислугу, и она ничего так ни разу и не вспомнила. Когда я встречал кого-то в доме, то стирал из их памяти эти встречи. Так же я делал и с Полиной — она никогда не помнила, как я входил к ней.

— Как ты исчезал, скотина? — прорычал я, испытывая нечеловеческое желание немедленно спустить курок.

— Я не исчезал, — неохотно ответил, ухмыльнувшись, Мариус. — Я просто уходил, точно так же стирая из памяти момент ухода.

Теперь все окончательно встало на свои места. Дар этого мерзавца действительно был необычен и силен. Внушая всем, то, что ему было нужно, Мариус мог, оставаясь абсолютно безнаказанным, творить самый разнузданный произвол над любым человеком. Не знаю, что он подразумевал под словом «любовь», и возможна ли она была вообще в его черном сердце, но то, что Полина имела все шансы оказаться полностью в его власти, было бесспорно. Я представил себе страшную смерть Августа, безвольною куклой шедшего за дьяволом к набережной — на место своей гибели. Какой бездарный и отвратительный конец для человека умного и расчетливого, тонко предусмотревшего все, кроме одного — животной похоти негодяя, возомнившего себя выше остальных и даже выше самой жизни! Воистину это существо не имело право именоваться человеком! Я припомнил ужасы разгула Емельки Пугачева, истории о жутких преступлениях московского убийцы Колобова, резавшего людей просто так, из желания насладиться конвульсиями жертвы — но и эти кровавые злодеи не могли встать на одну ступень с тварью, корчившейся сейчас подо мною, ибо даже в последние свои минуты несчастные оставались людьми, а не жалкими, лишенными рассудка и дара речи созданиями.

— Прошу вас, — прервал мои размышления Мариус, жалобно хрипя под дулом пистолета, упершегося ему в шею. — Отпустите меня, я уеду нынче же…

— Я не уверен, что должен отпускать тебя, — холодно промолвил я, и в самом деле не зная, что с ним делать теперь. Сдать его в полицию означало предать огласке всю историю с Полиной, чего я никак не мог допустить. Кроме того, обстоятельства дела были столь невероятны, что меня вполне могли объявить сумасшедшим и насильно поместить в дом для умалишенных. Не говоря уж о том, что этот прохвост, воспользовавшись своим даром, попросту мог бы ускользнуть от правосудия! Убив его, я наверняка оказался бы перед судом, и весьма сомневаюсь, что сумел бы хоть как-то объяснить причину своего поступка. Мерзавец и здесь все предусмотрел!

— Слушайте меня, господин… Демус! — вздохнул я. — Сейчас я отпущу вас, и вы немедленно, слышите меня, немедленно покидаете Петербург и Россию! Дальше. Ежели я хоть когда-нибудь услышу ваше имя вместе с именем княжны Кашиной или моим — я разыщу и убью вас! Ежели я услышу, что вы снова появились в России — я разыщу и убью вас! Вы знаете — сейчас я, наверное, единственный человек, знающий ваши истинные способности и наклонности, а потому единственный человек, которого вы должны опасаться. Молите бога или, скорее, дьявола, которому, верно, поклоняетесь, чтобы наши дороги никогда более не пересекались. Вы хорошенько меня поняли?

Он кивнул. Более Демус никому был не опасен… во всяком случае, в Петербурге. Я поднялся и, плюнув ему в лицо, повернулся спиною, собравшись покинуть комнату. Это было моею ошибкой, ибо я не учел мстительного характера «спутника ветра». Как только я стал открывать замок на двери, страшная боль пронзила мою спину, и только лицо Полины оставалось в мозгу еще какое-то время, после исчезло и оно, погрузив меня в кромешную тьму.

Эпилог

Писано B.B. Беклемишевым

На сем месте, собственно, и обрываются записки Павла Никитича. Подозреваю, что у него уж не стало ни сил, ни желания закончить их, а посему позвольте вашему скромному слуге сделать это за автора, ибо дальнейшая судьба как его самого, так и остальных героев повествования мне хорошо известна.

Найденный в уборной цирка Турниера раненый подпоручик был помещен в госпиталь, немедля прооперирован и оставался там еще с пару месяцев, обеспеченный должным уходом и ни в чем не нуждающийся. Ранение, к несчастью, было серьезным — нож злоумышленника пронзил жизненно важные органы и изрядно навредил богатырскому здоровью Толмачева, так что даже тогдашнее светило доктор Арендт, осмотрев его, только покачал головою и выразил сомнение в возможности дальнейшей службы подпоручика.

Следствие, начатое по делу о покушении на убийство Толмачева, ничего не дало, так как сам потерпевший на все вопросы либо угрюмо отмалчивался, либо отвечал сущую несуразицу. Удалось только выяснить, что подпоручик зашел в уборную гипнотизера Мариуса, дабы выразить восхищение его дарованиями, с дальнейшим — было неясно. Служащие цирка ничего дельного сказать не могли. Павел Никитич показывал, что, поговорив с магом, ушел, а более не помнит ничего. Положение усугублялось тем, что сам Мариус таинственным образом исчез из столицы, и даже указания задержать его, буде оный пересекать границу, никаких результатов не дали.