Принц приливов - Конрой Пэт - Страница 25

— Горькая история, — вздохнул мой отец. — Значит, я и у Фишеров в долгу. После войны я навещу вас. Мы поедем в Мюнхен пить пиво и волочиться за женщинами.

— Генри, я же священник. Я не волочусь за женщинами. Я молюсь, чтобы Бог благополучно вернул вас вашей семье. Молюсь ежедневно. Я буду скучать по вам, Генри Винго. Теперь идите. Время позднее.

— Но прежде я хочу кое о чем попросить.

— О чем, Генри?

— Это бывало, когда вы служили мессу. После слов Agnus Dei. Вы понимаете? Я слышал, как вы говорили это тем троим женщинам, что приходят в церковь. После звона колоколов вы давали женщинам какое-то угощение. Я видел это в первое утро.

— Это, Генри, называется причастие. Я давал им вкусить от тела и крови Христовой.

— Причастите меня перед уходом.

— Нет, Генри, это невозможно, — возразил священник. — Для этого вы должны быть католиком.

— Тогда я стану католиком, — непоколебимо заявил отец. — Сделайте меня католиком. Прямо сейчас. Возможно, это принесет мне удачу.

— Все не так просто, Генри. Прежде чем стать католиком, вам нужно многое узнать.

— Гюнтер, обещаю, что все изучу, но позже. Сейчас нет времени. Война как-никак. Помните, вы меня крестили, совершали надо мной обряд соборования? Черт побери, причастие мне никак не повредит.

— Это против правил, — вяло пробормотал священник, рассеянно почесывая подбородок. — Но сейчас все идет против правил. Тогда сначала я должен выслушать вашу исповедь.

— Отлично. Что туда входит?

— Вы должны поведать мне обо всех своих грехах. Обо всем плохом, что сделали, начиная с детства.

— Не могу. Грехов слишком много.

— Тогда скажите, что сожалеете о своих грехах, и этого будет достаточно.

Патер Краус начал читать торжественные молитвы. Он отпустил моему отцу все грехи. В окно, словно очищенная душа, смотрела луна; ее белый свет заливал убранство диссанской колокольни.

Затем отец и священник спустились вниз. Гюнтер Краус прошел к алтарю, открыл ключиком дарохранительницу и достал золотой потир. Он встал на колени перед распятием. Отец сделал то же самое. Сверху на отца взирала фигура жестоко распятого Христа. Отец стоял на холодном каменном полу и молился о своем спасении.

Через некоторое время священник к нему повернулся.

— Генри, теперь вы католик.

— Гюнтер, я постараюсь быть хорошим католиком.

— Своих детей вы должны воспитывать в католической вере, — сообщил патер Краус.

— Так я и сделаю, — пообещал отец. — Это и есть тело и кровь Христовы?

— Я должен благословить их.

— То есть вы должны прочитать над ними Agnus Dei? — уточнил отец.

Священник не ответил. Он благословил на мертвом языке облатку для причастия, затем повернулся к новообращенному католику и… навсегда изменил жизнь моей семьи.

Гюнтер Краус вновь опустился на колени рядом с моим отцом. Они молились вместе: католический священник и воин, преображенные лунным светом, войной, судьбой и настойчивыми, загадочными и невыразимыми стенаниями и тайнами душ, обращенных внутрь самих себя.

Затем отец поднялся и крепко обнял священника.

— Спасибо вам, Гюнтер, — произнес он. — За очень многое я вам благодарен.

— Жаль, Генри, что Фишеры не могут сказать мне то же самое. Теперь я снова священник.

— Я разыщу вас после войны.

— Буду рад. Буду очень рад встретиться с вами снова.

Мой отец постоял еще немного, затем подхватил мешок и взял мотыгу. Прежде чем уйти, он еще раз обнял священника. Гюнтер Краус посмотрел отцу в глаза и добавил:

— На три недели Бог послал мне сына, который жил в моем доме. Буду скучать по вам, Генри Винго. Буду скучать.

Генри Винго ступил из боковой двери на немецкую землю, озаренную лунным светом. Обернувшись, он помахал стоящему в проеме Гюнтеру Краусу. Тот благословлял его. Потом отец повернулся и, безгрешный и освященный, сделал первый шаг в направлении Швейцарии.

Две недели отец шел по баварским холмам. Навстречу несла свои прозрачные воды река Лex. Отец пытался ориентироваться по звездам и с доступной точностью отмечал пройденный путь на карте, которой его снабдил патер Краус. Над Германией светили те же звезды, что и в небе над Коллетоном. Отца это трогало и удивляло. Достаточно взглянуть на небо — и ты дома. Созвездия были ему как братья или соседи.

Днем отец спал на чердаке какого-нибудь амбара или прямо в лесу. Передвигался он по ночам. Крадучись пробирался мимо крестьянских усадеб. В таких местах его злейшими врагами были собаки. Как-то ночью отцу пришлось убить двоих псов лезвием мотыги, а потом смывать собачью кровь в чистой речке, текущей откуда-то с гор. Постепенно местность, по которой он шел, начала подниматься. Как-то проснувшись после дневного сна, отец увидел впереди Альпы. Как человеку из другой части света отыскать нужную долину и неохраняемый перевал, за которым — свобода? Отец родился на юге, где почти не бывало снега. Он вырос среди низин и ничего не знал о тайнах гор. Отец учился на ходу, стараясь действовать осмотрительно.

Однажды, когда он улегся в сарае, туда вдруг заглянула хозяйка — беременная черноволосая крестьянка, миловидное лицо которой напомнило отцу жену. Немка с воплем выскочила из сарая и побежала звать мужа. Отец бросился к реке через пшеничные и кукурузные поля и целый день просидел в пещере. С того дня он перестал спать в сараях и старался держаться подальше от любых построек. Но голод все равно заставлял его приближаться к жилью. В полной темноте отец доил коров и пил молоко прямо из подойника; он воровал яйца и ел их сырыми; он собирал овощи на полях и в огородах. Отец с нетерпением дожидался, когда стемнеет; солнечный свет его раздражал. Этот поход сделал отца приверженцем ночи. Но когда он достиг гор, идти по ночам стало очень опасно; любой шаг грозил увести не туда.

По чистой случайности отец обнаружил, что мотыга служит ему средством защиты, а также подтверждает его статус. Однажды отца заметил крестьянин, вспахивавший участок на склоне холма. Солнце только взошло. Отец пересекал луг. Крестьянин, находившийся достаточно далеко, поздоровался с отцом, подняв руку. В ответ отец помахал своей мотыгой. После этого случая он стал идти днем, однако по-прежнему выбирал наиболее пустынные места. Однажды отец и вовсе осмелел: мимо него на большой скорости пронеслось несколько открытых грузовиков, в которых сидели сотни четыре солдат. Заметив колонну, отец принялся приветственно махать им мотыгой. Несколько солдат ответили. Мотыга давала отцу право находиться на этой земле — немецкий крестьянин обеспечивал пищей немецкую армию. Обойдя городок Обераммергау, отец незамеченным перешел тщательно охраняемую границу с Австрией.

Попав в область высокогорных лугов, отец впервые за дни путешествия испытал отчаяние. Неделю он забирался выше и выше. Деревни и хутора исчезли. Он продвигался по красивым и в то же время опасным местам, мимо ущелий и отвесных скал. Деревья здесь уже не росли. Отец потерял всякие ориентиры. Карта была бесполезна, расположение звезд также утратило свой смысл. Отец на собственном горбу узнал о вероломстве гор с их несуществующими перевалами и тупиками. Он карабкался на очередную громадину и убеждался, что противоположный склон непригоден для спуска. Тогда он возвращался назад и взбирался на соседнюю вершину. Каждая гора имела свой характер, преподносила ему свои сюрпризы. Отец впервые в жизни увидел снег. Он ел его, ел жуков и червей. На ночь отец укрывался еловыми ветками, боясь замерзнуть насмерть. Замерзнуть в октябре? Для уроженца Южной Каролины это было немыслимо. Уже два дня он находился в Швейцарии, но не знал об этом. Наконец, полуживой от голода и холода, отец решился спуститься в швейцарскую деревушку Клостерс. Он думал, что по-прежнему находится в Австрии. В деревню отец вошел с поднятыми руками, чем немало удивил местных жителей. Те обратились к нему на немецком языке. Вечером отец ужинал в доме мэра Клостерса.

Через три дня моя мать получила от отца телеграмму, из которой узнала, что он жив, здоров и отныне католик.