Сладость мести - Раутборд Шугар - Страница 3

Вздрогнув, Кингмен поднял глаза на секретаршу. Она была выше его ростом и в таких вопросах разбиралась лучше его, никого и ничего не упуская из поля зрения. И потом в конце концов его не было здесь, не было даже в Соединенных Штатах, когда произошел этот «несчастный случай».

Когда они наконец вошли в лифт, обитый изнутри бургундской кожей с медными гвоздиками, Джойс торопливо нажала кнопку четвертого этажа. Там располагался служебный гаражик, так что не было нужды спускаться вниз и тащиться через спроектированный Филиппом Гладстоном обширный вестибюль с его скульптурными арками и четырьмя каннелюровыми проходами, в которых, невзирая на все меры предосторожности, мог прятаться какой-нибудь особенно ловкий представитель пишущей братии.

Джойс перебросила листок блокнота.

— Прямо впереди вас будет сидеть баронесса фон Штурм. — Она закатила глаза. — Будьте начеку с этой особой.

Голос секретарши не был осуждающий, но на Кингмена уже накатила волна беспокойства. Две бессонные ночи плюс почти безостановочные перелеты из Нью-Йорка в Токио, из Токио — в Эзсюр-Мер, с Лазурного берега — прямиком сюда! Все это слилось воедино и теперь представлялось ему бесконечным кошмаром. Ему все еще казалось, что он находится в воздухе, а тут вдруг на голову сваливают эту вздорную бабу, Фредди фон Штурм, — нет уж, увольте! Он ощущал себя Сизифом, который толкает по бесконечному склону громадный камень только для того, чтобы толкать его вновь и вновь, дальше и дальше. Кингмен прямо-таки увидел свои плечи, согнувшиеся под грузом нескончаемых забот.

— Мэр и прочие тузы от политики и финансов займут скамьи от пятой до восьмой. В данный момент предпринимаются меры, чтобы телевидение ни при каких обстоятельствах не проникло в церковь. Да, остались еще фотомодели; девицы состряпали что-то вроде поминального попурри из песен, а напоследок собираются пропеть одну из любимых песенок Флинг.

Джойс подняла глаза: перед ней стоял осужденный, которому через полчаса предстояло взойти на эшафот. Во взгляде секретарши появились сочувствие и озабоченность. Она в душе тоже переживала трагическую гибель Флинг, шагнувшей с крыши, а тут еще хозяин; казалось, несокрушимый Кингмен Беддл вот-вот загнется под аккомпанемент интервью, которые наперебой будут давать сейчас вокруг гроба его жены пританцовывающие красотки-манекенщицы.

— Будьте начеку, босс, — повторила она, поправляя его темно-синий с золотыми маленькими коронами галстук от «Гермеса».

С глубокими тенями, делающими его взгляд еще более пронзительным, он походил на больного лихорадкой, а когда, торопливо наклонив голову, полез в лимузин, то напоминал растерявшегося подростка-старшеклассника, в котором трудно было признать финансового воротилу.

— Чертова Флинг! — бормотал он. Следом за ним в машине устроилась нагруженная портфелями Джойс. — Это я во всем виноват. Я, и больше никто. Я подтолкнул ее к этому.

Кингмен ожесточенно тряс головой в приступе угрызения совести, пока лимузин ждал у светофора.

— Я не достоин находиться с ней в одном помещении. Мне, а не ей надо бы лежать в этом ящике. Такой прелестный ребенок — и мертва! — Он обхватил голову руками.

— Ну, что ты, Кинг, не надо! — Пятидесятилетняя Джойс могла позволить себе такой тон с шефом, который был моложе ее на восемь лет. — Вы тут совершенно ни при чем.

Голос ее звучал так по-матерински утешающе, что он с надеждой поднял голову.

— Ты думаешь, в деле замешан еще кто-то? Но кто? Кто мог иметь на нее зуб?

— Нет, Кинг. — Джойс похлопала по рукаву его строгого модного костюма. — Речь идет не о ком-то, а о чем-то. Просто Флинг была сложнее, чем ты привык думать.

Кинг озадаченно молчал. Он не мог постичь это «что-то». Люди — да, с людьми он мог управляться. И еще с числами и цифрами — тут он был истинный гений.

— Какой гроб ты для нее выбрала? Надеюсь, самый лучший, херлитцеровский? Херлитцеровский гроб ей бы очень понравился. — Он решительно загнал свое горе куда-то вглубь, не желая устраивать разборку с самим собой в такой момент. Потом, позже.

— Прямо в точку, босс. Бронзовый херлитцер с черной бархатной обивкой.

— Ладно, ладно, — нервно закивал он, вспомнив, как обворожительно выглядела Флинг в черном. — Так кому же заблагорассудилось взглянуть на мертвую Флинг в черном?… Постой, так гроб открыт? И на нее будут смотреть? О Господи! И это после падения с такой высоты? Кому взбрело в голову положить ее в открытый гроб?

Он даже не успел еще увидеть ее. Самолет из Ниццы приземлился в аэропорту только два часа назад. Последние четыре дня он мотался между Лондоном, Токио и Югом Франции. Рейс задержался, и он, убитый горем и раздавленный мыслями, никак не мог собраться и вспомнить, когда же в последний раз видел жену.

— Лицо у нее — как конфетка. С телом, конечно, хуже… Но о макияже Гарсиа позаботился, — заверила его Джойс.

— «Кармен Косметикс»? — оживленно спросил бизнесмен, с радостью переходя на любимую тему.

— Разумеется, босс, — вздохнула Джойс. — Вид у нее был просто ужасный.

На глазах у Джойс выступили искренние слезы.

— Чертова Флинг! Черт бы побрал этот нью-йоркский транспорт! — выкрикнул Кингмен: лимузин полз с черепашьей скоростью, все эти машины, за рулем которых сидели в основном фанаты Флинг и движимые болезненным любопытством зеваки, образовали жуткую пробку. Кингмен нервно высунул голову в окно, чтобы взглянуть на сцену, напоминающую буйство болельщиков после победы «Янкиза» или «Пеннанта». Окрестности собора Св. Патрика были наводнены репортерами; они толкались локтями, пихали друг друга с невероятной для июльской духоты энергией, производя такой бедлам и сутолоку, что приглашенные на траурную церемонию с трудом пробивались вверх по ступенькам лестницы к главному входу в импозантное, выдержанное в готическом стиле сооружение. Время от времени тяжелые бронзовые двери с барельефами святых раздвигались, пропуская внутрь лишь избранных. Кое-кто из репортерской своры, словно обезьяны в городских джунглях, сумели вскарабкаться на фонарные столбы, другие забрались на крыши автомобилей и теперь стояли поверх потока машин, идущих в никуда. Фоторепортеры-подельщики в джинсах в обтяжку, потеряв всякий стыд, орали и пихали кулаками в спины полицейских, которые, взявшись за руки, образовали живое оцепление у входа в храм. В воздухе висело странное ощущение мрачной торжественности, перемешанной с праздной оживленностью. Разносчики холодного пива и толкачи дамских сумочек, сработанных под «Шанель», шныряли в многотысячной толпе тех, кто пришел отдать долг памяти фотозвезде, носились прямо перед носом черных лимузинов, безуспешно пытающихся пробраться к цели.

— Так, так, Лайза! Изобрази нам улыбку! — взревели сразу со всех сторон фоторепортеры, когда звезда кино и эстрады, вынырнув из машины, устремилась к арочным воротам церкви.

— Пригласительный билет! — кричали накаченные охранники на верхнем марше лестницы, если не узнавали кого-то с первого взгляда. Тем, кого знали все, вопросов не задавали. Клайда Сэнгстера, хозяина самой модной дискотеки города, отсидевшего два года за неуплату налогов — в его шикарном клубе Флинг давала свой первый званый обед, — протолкнул через оцепление не кто иной, как сам министр юстиции. Компания подбиралась классная: один экс-президент, два экс-губернатора и четыре экс-конгрессмена. Вряд ли бы удалось собрать под одной крышей всех этих людей, если бы не повод: похороны самой знаменитой фотомодели мира, состоявшей в браке с самым могущественным и эксцентричным финансистом Нью-Йорка. В сообщение о смерти Флинг сперва никто не поверил: этого просто не могло быть! Подавленные и молчаливые, люди собирались в толпы на улицах, как это уже было однажды, в тот день, когда плачущие ведущие новостей сообщили о подлом убийстве президента Кеннеди. Когда похожая на утку весть о том, что Флинг упала с крыши небоскреба, обрела черты неотвратимой реальности, все оросились на улицы, к друзьям, которые в свою очередь не желали этому верить, пока не увидели репортаж по Си-Эн-Эн или не прочли о трагедии в передовице «Нью-Йорк таймс».