Повелитель Вселенной - Сарджент Памела - Страница 145

— Как ты меня ненавидишь, — сказал он.

— Я тебя не ненавижу. Мне жаль тебя. Ты будешь бояться смерти остаток своей жизни, и все будет напоминать тебе, как много смертей ты принес в этот мир.

— Пошла прочь с моих глаз, — сказал он. Она думала, что он ударит ее, но его словно привязали к креслу. — Чтобы я тебя никогда не видел, пока ты будешь думать и говорить то, что сказала сейчас. Не хочу видеть твоего лица.

— Я не боюсь смерти, Тэмуджин.

— Тогда бойся того, что я сделаю с твоей жизнью, если ты когда-нибудь надерзишь мне. Бойся страданий, которые я причиню тем, кого ты любишь, еще до твоей смерти.

Хан всегда сдерживал свои обещания. Она встала и тихо вышла из большого шатра.

Хан перевел свой лагерь к подножью Снежных Гор, чтобы избежать летней жары. Стоило Хулан увидеть его в отдалении, как она отворачивалась и закрывала лицо, зная, что случится, если он увидит ее. Она не выходила из своего шатра, когда он посещал Кулгана. Ее сын, по крайней мере, не потерял его благосклонности.

Чан-чинь и его ученики приходили туда вместе с ханом, который пользовался каждым благоприятным случаем, чтобы послушать поучения монаха. Хулан часто думала об этом ласковом старце и об утешении, которое могли бы принести его слова, но не осмеливалась приблизиться к его шатрам или пригласить его к себе. Муж услышит об этом и запретит мудрецу разговаривать с ней. Тэмуджин будет познавать Путь, а ей больше никогда не слышать о нем. И это тоже было частью ее наказания.

Перед тем, как хан снова встретился с Чан-чинем, пришла весть о восстании на юге. Дао был забыт, в лагере забегали люди, готовящиеся к походу. Хан собирался выступить с армией для подавления мятежа.

Она не пошла с другими женщинами провожать войско: сын не попрощался с ней. Чан-чинь, по слухам, попросил, чтобы его оставили. Хан разрешил монаху вернуться в Самарканд. Через два дня после выступления армии старый мудрец покинул лагерь. У нее не было случая поговорить с ним в отсутствие хана.

У Хулан по-прежнему была охрана, ее служанки и рабыни, стада и повозки с добычей. Тэмуджин не стал бы подвергать ее опале публично, поскольку это лишь показало бы, что, делая ее любимой женой, он ошибался. Она всегда будет его хатун, получающей свою долю от грабежа и считающейся другими его любимой женой, которая вдохновляет его на кровавые подвиги. И это тоже было частью ее наказания.

112

Осенью, когда хан победил своих последних врагов на юге, люди его свернули лагерь. Они обогнули разрушенный Балх, пересекли Аму-Дарью по понтонному мосту и разбили лагерь южнее Самарканда. Оккупационные войска наряду с киданьцами и мусульманами, которые должны были управлять завоеванными землями, оставались, но большинство монголов возвращалось на родину.

Из Самарканда прибыли делегации и повозки с провиантом. К шатру Хулан доставили кувшины с красным вином, свежесорванный миндаль, дыни, переложенные доставленным с ближайших гор льдом, шелка и драгоценности. К северу от лагеря поставили балдахин, под которым хан наконец решил возобновить отложенный разговор с даоским мудрецом.

Сухая и ясная погода еще держалась, когда монахи прибыли в сопровождении А-ли-сюня, киданьца, губернатора Самарканда, которому предстояло переводить. Хан удалил из-под балдахина почти всех, когда Чан-чинь был готов начать свою проповедь. На этот раз привилегию слушать учение монаха получили только трое из людей Тэмуджина — А-ли-сюнь, Лю Ван и Чинкай.

Старцу не удалось дать хану вечную жизнь, и вер же Тэмуджин захотел понять его Учение. Люди толковали об изменениях, которые произошли с Чингисханом. Когда он не сидел с монахом, то выслушивал своих советников и принимал послов; единственным отдыхом его были редкие выезды на охоту с ловчими птицами. Он воздерживался от посещения шатров своих женщин, и Хулан вспомнила, что Чан-чинь советовал ему спать одному.

Хан, говорили некоторые, стал более задумчивым. Хулан догадывалась, что его одолевало отчаяние, и он надеялся в конце концов обмануть смерть.

— Ты беременна, — сказала Хулан, разбиравшаяся в таких вещах.

Зулейка, зашивавшая что-то, оторвалась от работы.

— Я уже догадалась, госпожа.

Кулган брал девушку в свой шатер месяца два тому назад. Она шла покорно, не протестуя, и поэтому Хулан не возражала. Зулейка была всего лишь рабыней, и у Хулан теперь не было власти воспротивиться сыну. Девушка была с ним три ночи, она быстро ему надоела, как и прочие его партнерши.

— Я рада, — сказала Хулан. Другие рабыни смотрели на Зулейку прищуренными глазами, соображая, какая выгода будет девушке от этого. — Ты подаришь моему сыну первого ребенка. — Хулан вспомнила о том времени, когда впервые почувствовала Кулгана под сердцем. Ребенок утешит ее — вот во что верила Хулан. У нее будет кто-то, кого она будет любить всецело, и кто отплатит ей за это любовью к ней. — Самое большое счастье для женщины — это иметь ребенка, — пробормотала она, но ее слова ничего не значили даже для нее.

Девушка не сказала ничего. Другие рабыни покачали головами, любая из них была бы взволнованна и потребовала бы преимуществ, которые полагаются женщине, беременной внуком или внучкой хана.

— Я присмотрю, чтобы о тебе позаботились, — продолжала Хулан. — Мы подчиняемся положениям Ясы, которая обязывает нас кое-что сделать для тебя. У моего сына будет другая жена, которая родит ему наследников, но тебе полагается место второй жены. Ты получишь долю скота Кулгана и рабынь, которые будут тебе служить. У тебя будет собственный шатер.

— Простите, госпожа, но я лучше останусь с вами.

— Для таких вещей существует определенный порядок. Ты должна жить в орде моего сына, если собираешься стать его женой.

Девушка понурила голову.

— Да, госпожа.

Хулан растерялась. Вот к чему привела ее доброта: девушка предпочла остаться ее рабыней, а не стать женой Кулгана.

Наконец она сказала:

— Наверно, ты можешь оставаться со мной, пока не придет время рожать. Я скажу сыну, что ты перейдешь в его шатер после этого.

— Спасибо.

Зулейка склонилась над шитьем, и глаза ее увлажнились.

Они свернул лагерь и двинулись к востоку от Самарканда. Чан-чиню и его ученикам разрешили вернуться в их прежний дом в городе, и некоторые люди из ханской свиты тоже поселились там, но Тэмуджин остался вне стен. Все, что ему было нужно в Самарканде, привозили к нему. Балдахин, где он встречался со своими людьми и слушал рассуждения Чан-чиня, поставили к северу от круга его шатров и повозок.

На западе Хулан увидела купола и минареты города. Самарканд раскинулся на берегу реки Зеравшан, которую люди называли Золотоносной. Часто, когда солнце было высоко в небе, мерцали золотые блики в воде, которая текла с гор на западе к равнине, где стоял Самарканд. Город на горизонте нравился ей. Когда-нибудь она может пойти к мужу и попросить разрешить ей жить во дворце, который смотрел на город с высокого холма, и он бы исполнил ее желание. Те из ее рабынь, которые были взяты в Самарканде, рассказывали ей об арыках, которые несли воду вдоль улиц, и о террасах с садами и огородами на них. Она могла бы ходить на базары, где торговали купцы из Китая, уйгурских оазисов и с запада. Она мечтала о городе, который был недоступен ей, как мираж в пустыне.

Наверно, было бы лучше не селиться в городе. В его стенах она также видела следы работы мужа — пустые дома, жители которых погибли, лица, исхудавшие от недавнего голода, глаза, полные слез и ненависти.

Ясное осеннее небо вскоре стало серым. Сеял с неба мелкий дождик. Город тонул в тумане, а потом, исчезнув за плотной завесой дождя, и совсем пропал.

После возвращения из Самарканда Елу Цуцай пробыл в ханском лагере три дня, и тогда Хулан послала служанку спросить его, может ли он поговорить с ней. Киданец сказал, что примет ее.