Холодный поцелуй смерти - Маклеод Сьюзан - Страница 36

— Нечего на меня так пялиться, — проговорила я: мне стало его жалко, но при этом я опасалась, что все эти разговоры — повод пригласить меня на ужин а-ля вампир.

— Мне нельзя, ты же знаешь! — Бобби с обиженной миной шагнул ко мне. — Этот подонок мне не разрешает!

Ах да, даже у Деклана есть свои достоинства. Одно из них — то, что он запретил всем своим подчиненным вампирам вонзать клыки в меня. При этом, конечно, остается и лично Деклан, и куча других кровососов, на которых запрет не распространяется.

— Вот и хорошо, — произнесла я; голос звучал спокойнее, чем я опасалась.

— Я вот что хотел у тебя спросить. — Теперь Бобби глядел на меня с надеждой. — Я вот думал, может, ты замолвишь за меня словечко перед своей Госпожой: вдруг она согласится меня принять?

— У меня нет Госпожи! — удивилась я.

— Все говорят, что ты и Роза…

Ах, Роза — вампирша, чье тело я раньше заимствовала, когда пользовалась маскировочным заклятием. Дьявол.

Малик что-то об этом говорил: все вампиры теперь считают, будто я ее собственность.

— Роза мне не Госпожа. — Я тщательно подбирала слова. — Это другое, и не проси меня объяснять, все очень запутанно.

— Ладно, — кивнул он: объяснения его, как видно, не интересовали. — Ты ей только скажи — я сделаю все, что угодно, я слышал, что она любит, и на все согласен. — Он прижал к груди скованные руки и улыбнулся, подавшись ко мне, на клыках блеснул отсвет флуоресцентных ламп. — Я теперь все умею, каждый день тренируюсь! Серьезно, я что угодно сделаю, лишь бы оказаться подальше от этой суки Фионы.

Я предостерегающе подняла ладонь — пусть он отойдет!

— Бобби, я не могу…

— Нет! — Он схватил меня за руки, прижался к ним губами. — Прошу тебя! Я знаю, что наслать на тебя морок не получится, но — все, что захочешь… все, что захочет Роза… я все сделаю!

Холодные губы целовали мне пальцы, серебряная цепочка грохотала в ушах, словно кандалы. Я зачарованно смотрела туда, где соприкасались наши руки. Персиковые стены исчезли, приемная превратилась в громадную квадратную комнату, освещенную сотнями кремовых церковных свечей и увешанную тяжелыми багровыми драпировками, в угол выстланного каменными плитами наклонного пола вделана решетка, и реки крови…

На миг я замерла, не понимая, где нахожусь, и тут на меня обрушились воспоминания.

…Я покрепче ухватилась за цепь, соединявшую его скованные запястья, и рванула на себя. Он потерял равновесие, рухнул с коленей, спиной прямо на твердый пол. Я снова дернула за цепь, и он, визжа и отплевываясь, поехал по скользким от крови плитам и замер, содрогаясь, у моих ног. Я улыбнулась, глядя на него,— я видела лишь свежую красоту его тела, застывшую на грани между юностью и мужественностью, и не замечала столетий, таившихся во мраке его глаз.

— Как ты назвал меня, мио каро? — спросила я голосом, шелковым от соблазна.

— Ты сука, стерва и садистка! — оскалился он, между изогнутых губ показались клыки, красные от моей крови.

Я откинула голову и восторженно захохотала.

— Какие сладкие слова, любимый! — Я крутанула запястьем, мой смех прервал щелчок, похожий на выстрел, и хлыст с металлическим наконечником прочертил по голому животу очередную тонкую кровавую линию.

Он снова завизжал, пискляво, пронзительно, выгнув спину от наслаждения, пробужденного болью. Потом ухватился за соединявшую нас цепь, притянул меня к себе, заставил рухнуть на колени рядом с ним.

— Честью моей клянусь, — простонал он, — я переломаю все твои косточки, паскуда. А потом трахну тебя, пока ты будешь в отключке.

Я вся напряглась от голода и вожделения, жидкий жар пылал между ног, и я облизала клыки, чувствуя сладкий лакричный привкус собственного яда.

— Конечно, мио каро, все, что захочешь, — выдохнула я, не в силах совладать с возбуждением, и нагнулась, чтобы поцеловать его. — Но сначала моя очередь пить кровь.

— Черт побери!!! Что это за дьявольщина?! — Крик Бобби вернул меня к действительности.

Я глядела в его потрясенные серые глаза, не в силах вымолвить ни слова.

— Это какое-то воспоминание, да? — Теперь его серые глаза были уже не потрясенными, а изумленными, это большая разница. — Я поймал какое-то твое воспоминание — твое и Розы!

Зараза! Я все это чувствовала, прожила, словно свое! И я знала этого мальчишку, точнее, этого кровососа, я знала, как его зовут — Бастьен, — и знала, что он получил от этих игрищ столько же удовольствия, сколько и Роза. И еще я знала, что обещание он дал всерьез. Бастьен был Автарх — мало того, он был мой суженый…

Меня бросило в пот, к горлу подступила тошнота, и я сжала губы, чтобы сдержать рвоту. Бастьена здесь нет. Он мне ничего не сделает. И вообще это не мое воспоминание, это случилось не со мной! Во рту стало кисло и мерзко. Это Розино воспоминание. Тогда какого лешего оно делает у меня в голове?!

— Послушай, — перебил мои размышления Бобби, — то, что я видел, меня совсем не напугало, понимаешь? Я все равно хочу, чтобы ты спросила Розу…

— Я же тебе сказала, я не могу ни о чем спрашивать Розу, — рассердилась я.

Как мне, интересно, с ней разговаривать, если я даже не знаю, где она и жива ли — в противоположность ее телу? За последний месяц я ни разу не пользовалась маскировочным заклятием… Стоп, а вдруг именно поэтому у меня появились чужие воспоминания? Вдруг чары испортились?!

— Прошу тебя! — чуть не плакал он, стиснув мне пальцы. — Я прямо не знаю, как быть! Если ты чего-то хочешь… кусать тебя мне нельзя, но я красивый, говорят, очень хорош в постели, в сексе умею делать все на свете, а если тебе нужно что-нибудь другое…

Я покачала головой — он был такой несчастный, что и раздражал, и умилял одновременно.

— Бобби!..

Он затараторил:

— Мне надо уходить от «Того», но, если я просто уйду, а другие Господа меня не примут, «Тот» имеет право отнять у меня Дар, а тогда я погиб, в самом деле погиб, и за папой будет некому ухаживать! Прошу тебя! Умоляю! — Он снова прижал мои руки к губам…

…И его клыки оцарапали мне костяшку, рассекли кожу, от острой боли — сразу после полномасштабного чувственного воспоминания — все мое тело скрутила паника и страсть. Я изо всех сил дернула руками, пытаясь высвободиться.

Бобби застонал, зрачки у него расширились от жажды, он судорожно стиснул мои пальцы. Губы раздвинулись, блеснули все четыре острых клыка, он принялся слизывать капли крови, набухавшие в царапине. Меня обволакивал лакричный запах яда, кожу обдало жаром, я замерла. Бобби прижал меня к стене, откинул голову, готовясь впиться мне в горло…

Самоцветы в серебряном обруче вспыхнули желтым, словно кошачьи глаза в темноте, и вампира перекосило от боли. Крупинки яшмы, вделанные в наручники, засверкали ярко-зеленым, пальцы Бобби сами собой разжались, и я оказалась на свободе. Бобби всхлипнул, рухнул на пол и сжался в комочек, по его щекам текли розовые слезы.

Я глядела на него не мигая, мне хотелось ему помочь, но я понимала, что ничего не могу поделать. Прислонясь к стене, я перевела дух, — из-за Боббиной просьбы мне было и тошно, и противно, и совестно. На самом деле вампиришка не смог бы укусить меня даже без серебряных оков, так что мне ничего не грозило. Я посмотрела на кровавую полосу на пальцах и прикрыла глаза — не надо было от него отбиваться. Меня же учили. Моя мачеха Матильда постоянно твердила, что, если от вампира убегать или отбиваться, это его только раззадорит. Естественно, если замереть на месте, это не помешает вампиру тебя укусить, когда он одержим жаждой крови, однако покорное согласие, возможно, сохранит тебе жизнь. Бобби даже не был одержим жаждой крови, он просто был молод, голоден и перепуган — еще до того, как в дело вступило «воспоминание». Меня передернуло, и я пинком отправила эту мысль в темный угол сознания. Поделом мне, надо было помнить, что следует сохранять спокойствие и поменьше шевелиться.