Операция «Минотавр» - Кунтс Стивен - Страница 108

Каплинджер проверил, не закипела ли вода в кофеварке.

– Года за три до своего бегства он заглянул в «Аквариум» – штаб-квартиру ГРУ, советской военной разведки. Что он там делал, неважно. Но ему пришлось зайти к генералу, который не ожидал посетителей. На столе у генерала лежал листок бумаги, на котором были написаны четыре имени. Полковник сумел прочесть эти имена до того, как генерал прикрыл бумажку подвернувшейся папкой.

На поверхности воды появились пузырьки. Каплинджер продолжал, следя за кофеваркой:

– Под гипнозом перебежчик смог вспомнить три имени из четырех. Одно из них нам было известно – В.Я. Цыбов.

Кофеварка засвистела. Протягивая к ней руку, Каплинджер сказал:

– Владимир Яковлевич Цыбов – это настоящее имя Луиса Камачо.

Он залил в воронку кипящую воду и наблюдал, как снизу вытекает черная жидкость.

– Луис Камачо был советский крот, глубоко законспирированный нелегальный агент, засланный сюда в двадцатилетнем возрасте. Он был полурусский-полуармянин, со смуглой кожей и выдающимися скулами, и прекрасно сходил за американца мексиканского происхождения. Правда, по-испански он говорил едва-едва, но какая разница. Согласно легенде, его предки жили здесь с тех пор, как Техас стал штатом. Цыбов, он же Камачо, учился в Техасском университете и закончил его с отличием. Днем он работал, а вечерами изучал право. Он поступил в ФБР. Просто смешно, – Каплинджер покачал головой, – как смуглый испано-американец попал в ФБР в гуверовские времена, когда туда брали только чистейших белых. Но Гуверу тогда не нравилось, что сельскохозяйственные рабочие-чиканос в Калифорнии организуют профсоюзы, и ему нужны были агента среди них. Вот таким образом приняли Луиса Камачо.

Каплинджер рассмеялся:

– Гувер, у которого антикоммунизм носил параноидальный характер, взял в ФБР советского шпиона! Конечно, они пытались проверить прошлое Камачо, его данные тщательно анализировались в Вашингтоне. Но агенты ФБР – все белые англосаксонские протестанты, расово чистые, в темных костюмах и с короткой стрижкой – не могли найти общего языка с чиканос в Далласе и Сан-Антонио. Поэтому они, чтобы не признаваться в неудаче перед Стариком, писали в рапортах, что все в порядке. Так появился новый сотрудник ФБР. Как вам сделать кофе?

Ройс Каплинджер достал молоко из холодильника и добавил в кофе Бабуну. С чашками они перешли обратно в кабинет.

– На чем я остановился?

– Камачо был глубоко законспирированным агентом.

– Ну да. Будучи способным и компетентным, он рос по службе, насколько позволяла расовая политика внутри ФБР, то есть не очень высоко. Но, как ни странно, Луис Камачо полюбил Америку. Но это уже другая история. – Каплинджер отставил чашку. – Да нет, наверное, надо об этом сказать. Луис был очень необычный человек. Луис…

– В списке были еще три имени, – раздраженно перебил его Бабун. Всем своим видом он выказывал неприязнь к Каплинджеру.

– Ах, да, – Каплинджер задумчиво взглянул на лейтенанта. – Еще три имени: два из них перебежчик вспомнил, одно не смог. Все дело в том, что мы не знали, кто эти трое. Цыбов стал Камачо, и Советы считали, что он их человек и они задействуют его, когда потребуется. Они не знали, что Камачо еще десять лет назад сам, добровольно, рассказал о себе властям.

Каплинджер переводил взгляд с одного собеседника на другого.

– Понимаете, в чем проблема. У Советов еще три глубоко законспирированных агента в Америке. А мы не знаем, кто они! Разумеется, координационный комитет по разведке занялся этим. Что можно было сделать?

– И таким образом вы стали «Минотавром». – Джейк Графтон произнес это как утверждение, а не как вопрос.

– Нам требовалась приманка, хорошая приманка. Нужно было разоблачить этих трех агентов. Или хотя бы одного или двух. Любым путем. Кто-то должен был сделаться «Минотавром», и президент выбрал меня.

– Президент? – ошеломленно переспросил Бабун.

– Разумеется. Кому лучше знать, какие военные тайны интересуют Советы? Кто сможет решать, какие козыри выкладывать? – Каплинджер отпил кофе.

– Значит, вы… – начал Джейк. – Вы писали письма и отправляли их.

– Да. Агентство национальной безопасности давало мне компьютерные коды и помогало зашифровывать их. Но писал письма я сам. Человеческий фактор, понимаете ли. В каждом письме должно содержаться что-то, говорящее о личности автора, значит, все письма должны быть написаны одним человеком. К нашему несчастью, человеком, которого Советы выбрали, чтобы доставать дары «Минотавра», оказался платный предатель, который задолго до того явился в советское посольство. Терри Франклин. Однако Франклин не знал, что у АНБ были специальные программы, которые регистрировали каждый доступ к секретным документам. Он сочинил программу-отмычку, которая позволяла ему преодолевать первую линию безопасности, но была еще и вторая, о которой он не знал. Так что мы сразу обнаружили его. И тут же встали перед дилеммой.

– Если сразу арестовать его, Советы будут просто игнорировать «Минотавра».

– Совершенно верно, капитан. Чтобы они верили, информация должна была быть действительно первоклассной. И выдавать им требовалось так много, чтобы они уже не могли обходиться без этого источника. Тогда, и только тогда, они сочтут целесообразным пойти на риск и расконсервировать глубоко законспирированных агентов, внедренных двадцать-тридцать лет назад. – Министр поднял взгляд на офицеров. – Понимаете? Эти кроты были величайшими сокровищами! Они принадлежали кому-то в ГРУ, сделавшему карьеру на том, что владеет этим достоянием, которое когда-нибудь, в нужный момент, сослужит неоценимую службу. Наша задача состояла в том, чтобы убедить его или его начальников, что этот момент настал.

– И вы позволяли Франклину делать его дело.

– Вот именно. И мы подбрасывали им прекрасную информацию. Отдавали самые сливки. Они привыкли к этому и заинтересовались. И вот в один прекрасный день тот, кто вел Франклина, вышел на Камачо – Цыбова. – Каплинджер высоко поднял палец. – Это было чрезвычайно важное событие. Советы задействовали одно из имен в том списке. Теперь мы знали, что стоим на правильном пути. Мы взбодрились.

Каплинджер вскочил с кресла и принялся расшагивать по кабинету. Он объяснил, что Харлан Олбрайт, связной Франклина, был полковником КГБ. Он вступил в контакт с Камачо, поселился рядом с ним, настоял на встречах каждые две недели.

– Советы, конечно, хотели выяснить, кто такой «Минотавр». И Луис Камачо начал игру. Мы не давали ему полномочий раскрывать имя «Минотавра». Но он знал. Должен был знать. С самого начала. Именно ему было поручено выявить кротов.

Он помолчал, обдумывая свои слова.

– Как только Камачо вступил в дело, он стал главным игроком. Это было неизбежно. Он должен был играть роль агента-двойника и в то же время вынудить Советы действовать. Так, как нам было нужно. Его роль была очень опасной. И чтобы оценить, хорошо ли он ее сыграл, надо глубоко знать Камачо. Я его почти не знал, но чувствую, что это был в своем роде выдающийся человек. На своем поле он был настоящий мастер.

Каплинджер остановился у окна и взглянул на расстилавшиеся внизу луга и тонкую полоску голубых гор на горизонте.

– Неизбежно, и вы должны принять это всерьез, кто-то должен был пострадать. Чад Джуди торговал информацией. Он убил Гарольда Стронга, вашего предшественника, капитан, когда тот заподозрил его в темных делишках. Камачо выяснил, кто убийца, но счел нужным пока его не трогать, и комитет распорядился оставить Джуди. Конечно, никто не мог предвидеть, что косвенным следствием такого решения будет утрата прототипа и несчастье с вашей женой, лейтенант, но… в то время, когда такое решение принималось, были основания поступить именно таким образом. – Он с виноватым видом взглянул на Таркингтона. – Прошу прощения.

Таркингтон уставился на носки своих кроссовок. Он нагнулся, чтобы перевязать шнурок.

– Как бы там ни было, несколько человек погибли. Убили женщину, которая видела, как Советы оставляют в почтовом ящике информацию для Терри Франклина, некую миссис Матильду Джексон. Харлан Олбрайт убил ее после того, как мы приказали Камачо сообщить о ней Олбрайту, чтобы тот уверился в добросовестном сотрудничестве Камачо. Иначе нельзя было. Лучше пожертвовать одной жизнью, чем многими. – Министр вернулся к столу и тяжело опустился в кресло. Он медленно покачал головой. – Слишком часто, – тихо произнес он, – нам приходится принимать на себя бремя Господне. Это нелегко.