Письма к тайной возлюбленной - Блейк Тони - Страница 52

— Знаешь, — тихо проговорила она, — тебе это место очень дорого, и потому порой я удивляюсь, что ты мне все рассказал. О своем прошлом. Потому что — а вдруг бы я рассказала всем? Вдруг я все испортила бы?

Линдси услышала, что Роб шумно вздохнул, и повернулась, чтобы заглянуть в его теплые карие глаза. Спустя какое-то время он встретился с ней взглядом и признался:

— Наверное, в глубине души мне хотелось тебе довериться, моя хорошая. Мне это было необходимо.

Его слова проникли в сердце Линдси: они больше всего, что он ей говорил, походили на признание в любви.

— Я сожалею только об одном, — призналась она.

— О чем же?

— Что бы я ни сделала, — сказала она, качая головой, — я не могу повернуть время вспять и исправить то, как я поступила с тетей Милли. Почему-то мне казалось, что если я приеду сюда и попытаюсь выкупить ее дело, то это загладит мой проступок. А потом я решила, что если узнаю про ее жизнь, пройду по ее следам, то это загладит мою вину. И все это помогло… мне. Но в результате все сводится к одному: мне этого не исправить. Ее нет, я причинила ей боль, и за всю мою жизнь я не смогу этого загладить, так ведь?

Тут Роб посмотрел в самую глубину ее глаз. Линдси поняла, что он почувствовал, насколько серьезными были ее слова.

— Хочешь знать правду? — тихо сказал он. — Да, не сможешь.

Линдси печально вздохнула. Она и раньше это знала, но подтверждение этой мысли все равно больно ее укололо.

— Когда я обо всем этом думаю, то никак не могу успокоиться.

Роб проговорил медленно и твердо:

— Тогда, наверное, ты немного понимаешь, что чувствую я.

— О чем ты?

Он вздохнул, перевел взгляд на темное окно гостиной, вгляделся в ночь — а потом снова посмотрел на Линдси.

— Я не сталкивал Томми с башни, но он все равно упал оттуда из-за меня. Я не могу это изменить. Я не могу это исправить. Это будет со мной всю оставшуюся жизнь.

О, Боже! Она совершенно не задумывалась об этой стороне его прошлого! И какая-то частичка ее души хотела начать возражать, говорить, что его вины в этом нет, — заставить правду спрятаться. Но никакие уговоры не изменили ее дилеммы в отношении тети Милли, и она понимала, что Робу они тоже не помогут. Поэтому она только растерянно покачала головой:

— И как ты с этим справляешься?

— Приходится просто… научиться жить с тем, чего ты изменить не в состоянии, и осознать, что ты сделал, но никак не смог бы изменить обстоятельства в свою пользу.

Она прикусила губу, обдумывая услышанное. У нее было такое чувство, что ей тоже придется научиться с этим жить. Как это сделал Роб.

Решив, что пора поменять тему разговора, она объявила:

— Я собираюсь снова начать вести свою колонку. Мой редактор все время просит меня это сделать.

Он улыбнулся:

— Значит, ты снова чувствуешь, что имеешь должную квалификацию?

— Вроде как. Но за моим решением стоит не только это, — вздохнула она. — Когда я нашла твои письма к Джине…

— Боже правый! — перебил он ее, выразительно поднимая брови. — Неужели нам необходимо снова к этому возвращаться?

— Только на секунду, — заверила она Роба и поспешно продолжила, не давая ему возможности ее остановить, потому что ей действительно хотелось все ему рассказать: — Когда я нашла твои письма к Джине, я по-новому осознала, что когда люди обращаются друг к другу, то они делают это в надежде получить что-то в ответ, какой-то отклик, какое-то подтверждение того, что все то, что с ними происходит, действительно важно. И я вдруг поняла, что «Письма влюбленных» по-настоящему важны людям. Сначала я бросила тетю Милли, потом я бросила моих читателей, которым на самом деле нужны были мои советы. И я не могу вернуться к тете Милли, но я могу снова вернуться к моим читателям. И я собираюсь это сделать.

Весь следующий день шел дождь, так что утром Роб работал в своей мастерской, а Линдси сидела у себя за компьютером, а потом они поехали в Калиспелл, чтобы купить ей походные ботинки и удобный дождевик. Ее яркий плащик был слишком нарядным для обычных дождливых дней в Лосином Ручье, и у него даже не было капюшона.

Порой эти нелепые мелочи Линдси безумно его раздражали, но по большей мере он ничего против них не имел. Потому что ему нравилось иметь подружку.

Больше, чем просто подружку.

Женщину, которая каждую ночь спала в его постели. Женщину, которой он доверил… черт… да уже практически все. Он открыл ей все свои тайны и ничего плохого не случилось.

Ему пришлось признаться себе в том, что… жизнь стала гораздо лучше. Намного лучше, чем когда-либо прежде. Когда присутствие Линдси только начало становиться для него важным, его это тревожило: он боялся изменений, потому что не привык к тому, чтобы у него что-то складывалось хорошо. Но теперь он, наконец, постепенно привыкал к этому, начинал успокаиваться.

Он даже поймал себя на том, что ему хочется предложить ей переехать к нему. Казалось глупым тратить деньги на номер, в котором она проводит днем всего несколько часов, пока он сам работает. У него полно места, ему приятнее, когда она рядом… Черт, даже его пес радуется, когда она приходит, и явно тоскует, когда она уходит. А Кинг чертовски хорошо разбирается в людях.

День близился к концу, дождь все шел — и они оказались в постели. В первые несколько раз их секс потрясал его потому, что он вообще больше не надеялся так прикасаться к женщине. А теперь он стал потрясающим потому, что Роб от нее без ума.

Сегодня все началось с того, что Линдси стояла у плиты в джинсах и облегающей футболочке и пыталась приготовить на ленч жареные овощи «стир-фрай», обещая, что они ему понравятся. Дождь и сумрак словно просачивались в окна, окутывая дом также, как это делала ночь. Он начал на нее смотреть и ее хотеть, а потом подошел к ней сзади, прижав к себе и дав ощутить попкой его налившуюся желанием плоть.

Они съели овощи, которые ему не понравились, но он не обратил на это особого внимания, потому что главное, что его занимало, — это его эрекция и то, что ее соски чётко вырисовывались сквозь лифчик, а ему хотелось, чтобы это они оказались у него на языке, а вовсе не то, что он в тот момент ел. Когда ленч закончился, он просто спросил:

— Хочешь пойти наверх?

Она прикусила край губы и предложила:

— Давай наперегонки!

А потом было лихорадочное, жадное совокупление — с ним всегда такое бывало, когда ему, приходилось дожидаться. Он врывался в ее жаркую плоть стремительно и сильно, заставляя ее вскрикивать при каждом движении, — а потом взорвался внутри ее… и теперь они лежали под одеялом и смотрели, как дождь лупит по стеклу, потому что, торопясь сбросить с себя одежду, они не нашли времени, чтобы открыть окно. Снизу долетала музыка: «Индиго Герлз» пели «Близко к хорошему», и слова песни совпадали с тем, как он относился к своей жизни в эти последние дни.

— У меня есть идея! — вдруг объявила Линдси.

— Ой! — сухо отозвался он.

— Почему бы нам не проверить в деле мои новые походные ботинки?

— Конечно. Когда?

— Сейчас.

Он заморгал от неожиданности. Только Эбби на такое способна!

— Моя хорошая, дождь идет.

— Знаю. Но мне хочется узнать, каково ходить в настоящих туристских ботинках, когда мои ноги не болят так мучительно. Думаю, мне это по-настоящему понравится.

— Может, ты меня не услышала? Дождь идет.

— А под дождем в походы не ходят?

— Не ходят, если уютно устроились в теплой сухой постели, в хорошем сухом доме.

— А мне казалось, что тебе нравится дождь! — возмутилась она.

— Нравится. Но сейчас твоя нагота нравится мне гораздо больше.

Он притянул ее к себе и запечатлел поцелуй на ее груди, надеясь убедить в том, что это занятие гораздо больше подходит для дождливой погоды.

— Слушай, — не сдавалась она, — давай пойдем на «Радужную площадку»! Я могу надеть мой новый дождевик. Кто знает, может, нам тоже достанется собственная радуга.