Научи меня любить - Бэкли Вайолетт - Страница 8

— Но я ему нужна только для того, чтобы вышивать ему одежду чтобы иметь власть над тобой и Генрихом, разве ты не видишь?

Кэтрин мягко рассмеялась и взлохматила ее медные кудри.

— Дурочка! Да он может купить сколько угодно золотошвей, если бы это было именно то, что ему нужно. И ему даже не пришлось бы жениться!

— Что же мне делать, Кэтрин? — тихо спросила Оливия. — Я не верю в то, что он питает ко мне хоть какие-то чувства, а уж мне-то до него точно дает никакого дела. Но я не знаю, как мне поступить. Ты и Генрих не сможете обойтись без его помощи.

Она снова начала плакать. Кэтрин притянула ее к себе и погладила по волосам.

— Я не могу советовать тебе, Олли. Ты сама должна решить. У тебя есть целая ночь, чтобы как следует подумать. Он уедет завтра. С тобой или без тебя.

— Он так сказал?

— Да. Но я не допущу, чтобы Генрих как-то давил на тебя. Пойдем со мной в дом? — Она встала, отряхнула свое розовое платье и поправила головную повязку.

— Нет, я еще здесь немного побуду и вернусь через боковую дверь. Спокойной ночи, Кэт… Это был замечательный обед… Мне жаль, что он так печально окончился.

Она прислонилась к дереву, прижавшись щекой к шершавому стволу, покрытому лишайником. Перед ее глазами стояло его лицо, его блестящие глаза — серые, дерзкие, властные. Всю жизнь прожить с этим человеком? Невозможно. Нет, ни за что! Она решительно повернулась и… увидела его. Он спокойно подходил к ней с высоко поднятой головой, глядя в упор. Ее руки инстинктивным защитным жестом взлетели к груди, и она быстро огляделась, думая, куда ей бежать. Но он перехватил ее взгляд и, одним шагом преодолев разделявшее их расстояние, уперся обеими руками в толстые нижние ветки по обе стороны от ее головы. Теперь путь к отступлению был отрезан. Близость мужчины была столь непривычна, что это воспринималось чем-то наподобие факела, прожигающего ее сквозь тонкое платье и сжигающего волю. В лунном свете ей были видны четкие линии его скул и сильной челюсти, прямой нос и тонкие губы.

— Отчего ты плакала, Оливия? — спросил он тихо.

Она резко отвернулась от него. Почему она должна объяснять этому бесчувственному животному, что она из-за него испытывает? Чувствительный, тонкий человек сам должен понимать это.

— Ответь мне, — сказал он. Раздраженная его упорством, она вызывающе посмотрела на него.

— Это были слезы гнева, сэр, а не сожаления, уверяю тебя.

— Гнева? Ты рассержена предложением руки и сердца, Оливия?

— Это не предложение руки и сердца, — отрезала она, сверкая глазами. — Это ультиматум. Или мой брат потеряет усадьбу, или я должна буду прожить всю свою жизнь с человеком, который мне крайне неприятен. Чтобы вышивать ему одежду! Какое же это предложение, позволительно спросить?

— Спросить всегда позволительно, дамуазель.

Я не привык делать такие серьезные предложения, может быть, все это выглядело недостаточно тонко. Но как мне кажется, учитывая обстоятельства, все было сделано справедливо.

— Ты сделал предложение моему брату, а не мне! — Сердитая слеза скатилась по ее щеке. — Но я — не собственность моего брата, которую можно отдать в уплату за его долги!

— Я не предлагал Генриху продать тебя за долги. Я просто предложил твоей семье разумный выход из тяжелого положения. В конце концов, я — владелец собственности и хочу вложить в нее капитал. И при этом все останется в семье. Разве это плохо?

Он был так близко от нее! Она отчаянно желала, чтобы его близость перестала так сильно действовать на нее. Сэр Лоуренс взял Оливию за руку, и все здравые мысли мгновенно улетучились из ее головы.

— Все равно ты использовал меня как товар… — Но это было последнее, что она смогла ему сказать. Он прикоснулся к медному локону, лежавшему на ее плече, и обернул его вокруг пальца.

— И какой товар!.. — с ласковой усмешкой сказал он.

Его легкомысленное отношение взбесило ее, и она решительно оттолкнулась от дерева, чтобы уйти и положить конец этому неприятному разговору. Раз он не хочет взглянуть на все ее глазами, значит, говорить с ним больше не о чем. Однако если она думала, что он отпустит ее руку и отступит назад, чтобы пропустить даму, то жестоко ошибалась. Она уже три раза ускользала от него в этот день, но теперь это ей не удалось. Он крепко держал ее за руку, в серо-стальных глазах больше не было ласковой усмешки. Он пальцем приподнял ее подбородок, заставив взглянуть на него.

— Я предлагаю тебе свой дом и свою защиту, Оливия.

— В обмен на что, сэр?

— Меня интересует твое искусство, — сказал он мрачно. Ни слова о чувствах, ни намека на нежность! Как Кэтрин могла подумать о том, что между ними может возникнуть любовь? Чушь!

— А твое, сэр, меня не интересует.

Этими словами, вылетевшими непроизвольно, она хотела его обескуражить, но слишком поздно поняла, что получился эффект, прямо противоположный желаемому. Словно в нем внезапно распрямилась пружина, он крепко прижал ее к своей груди, одной рукой схватил сзади за волосы и приблизил к себе ее лицо. Губы девушки приоткрылись от боли и изумления, но он крепко держал ее, не давая вырваться.

— И опять я вынужден не согласиться с тобой, дамуазель. По крайней мере в одном из тех искусств, которыми я владею, ты нуждаешься прямо сейчас.

Он наклонился к ней, загородив собой небо, луну, только что появившиеся звезды и звуки ночи. Она инстинктивно дернулась, но он крепко и больно держал ее за волосы так, что она перестала вырываться. Все силы оставили ее. Она ничего не чувствовала, кроме этого жадного рта, впившегося в ее губы, и этой могучей груди, к которой была крепко прижата ее грудь. Наконец его поцелуй стал более мягким, и он отпустил волосы. Его руки продолжали обнимать Оливию, и она с тихим стоном повисла на них, припав к его плечу. Она никак не могла хотя бы немного собраться с мыслями. Его грубый поцелуй как плетью изгнал из нее все разумное. Его необъятная грудь, к которой она была прижата, боль, которую ей причиняла рука, держащая волосы, и другая, сжимавшая ее руку, как тиски, ищущий рот на губах — все это не имело никакого отношения к разумным решениям. Это означало только прикосновение, вкус, запах — ощущения такой силы, которые раньше были ей неведомы. Новый опыт, после всего, что ему предшествовало, лишил ее воли и сил, разбил ее защиту. Она не могла поднять на него глаз.

— О нет! Я не знаю… Пожалуйста, отпусти меня… — Он держал ее в объятиях, пока она не почувствовала, что снова может стоять на ногах, и не перестала дрожать. — Прошу тебя, позволь мне уйти, я больше ни о чем не могу думать.

Держа ее за руку, он вывел ее из парка и подвел к главному входу в дом. Устыдившись своего растерзанного вида, она вдруг остановилась и резко потянула его прочь.

— Я не могу пройти в свою комнату, — отчаянно зашептала, она. — Слуги… они меня увидят… я не хочу, чтобы меня увидели в таком состоянии…

В полутьме ее влажные глаза умоляюще смотрели на него в надежде, что он поймет все без слов, но его рука еще крепче сжала ее. Он повернул к ней гордую голову, и его сила словно перетекла в нее через обхватывающие запястье пальцы. Он покачал головой.

— Оливия, я никогда не пробираюсь в свой собственный дом тайком через боковую дверь, в особенности ночью и с красивой дамой. Нам нет дела до того, что подумают слуги. Пойдем!

Он мягко посмотрел на нее и предложил ей руку как галантный кавалер. Она покорно вложила свои тоненькие пальчики в его огромную ладонь, и он неторопливо провел ее мимо слуг и конюхов, бросавших боязливо-уважительные взгляды в их направлении и не произносивших ни звука. Кэтрин и Генрих были уже у себя, и сэр Лоуренс провел Оливию вверх по каменной лестнице до двери ее комнаты. Там он остановился, взял ее за плечи и, мягко повернув к себе, заглянул в ее огромные глаза в неярком свете свечей, горящих на стене. Ее заплаканное лицо выглядело теперь спокойнее и увереннее.

— Посмотри на меня, Оливия.

Она подняла на него глаза, слишком усталая, чтобы спорить. В ответ на ее покорность он одобрительно кивнул головой.