Роковые огни - Вернер Эльза (Элизабет) - Страница 1

Элиза Вернер

Роковые огни

Scan&OCR — PeterGirl

Печатается по изданию:

Э. Вернер. Полное собрание сочинений.

Приложение к журналу «Родина». Т. 5.

Перевод с немецкого. Издание А. А. Каспари,

С.-Петербург, ул. Лиговская, 114, 1914 г.

ISBN 5-7707-7756-7

Книжная фабрика «Глобус», 1995.

1

Однажды серым, туманным осенним утром стая перелетных птиц улетала в теплые края. Как будто прощаясь с родными местами, она еще раз опустилась на вершины соснового леса, затем поднялась высоко в небо, повернула к югу и медленно скрылась в дали, затянутой туманом.

За ее полетом мрачно следил мужчина, стоявший вместе с другим господином у окна величественного, похожего на замок здания на опушке леса. Это был высокий коренастый человек с выразительными чертами лица, белокурыми волосами и голубыми глазами; но точно какая-то тень омрачала его лицо, а высокий лоб был изрезан гораздо более глубокими морщинами, чем это обычно бывает у людей его возраста. Он был в мундире, но и без этого, по одной его манере держаться, в нем можно было сразу узнать военного.

— Вот уже и птицы улетают, — сказал он, указывая на вереницу птиц. — Осень наступает и в природе, и в нашей жизни.

— Ну, в твоей еще нет, — возразил его собеседник. — Ты еще только на середине жизненного пути, в самом расцвете сил.

— По годам — да, но мне кажется, что я состарюсь гораздо раньше других. Я частенько чувствую себя совершенно по-осеннему.

Другой господин (в штатском, среднего роста и тщедушный), по-видимому, немного постарше военного, недовольно покачал головой. Рядом с сильной фигурой соседа он казался почти незаметным, но его бледное лицо с резкими чертами выражало холодный расчет и спокойствие, а саркастически сжатые тонкие губы заставляли предполагать, что за его аристократической сдержанностью скрывается и еще кое-что, достойное внимания.

— Ты слишком серьезно относишься к жизни, Фалькенрид, — сказал он с неодобрением в голосе. — И вообще ты странно переменился в последние годы. Никто из видевших тебя в былые времена молодым, жизнерадостным офицером не узнал бы тебя теперь. И отчего, скажи на милость! Тень, омрачившая когда-то твою жизнь, давно исчезла; ты — солдат и телом, и душой, тебя отмечают при каждом удобном случае, в будущем ты можешь рассчитывать на солидный пост и, что главное, ведь сын остался с тобой.

Фалькенрид ничего не ответил; скрестив руки, он продолжал смотреть вдаль. Его собеседник продолжал:

— За последние годы мальчик стал просто красавцем; я был поражен, когда увидел его. К тому же ты сам говоришь, что у него необыкновенные способности, а в некоторых отношениях он почти гениален.

— Я предпочел бы, чтобы у Гартмута было меньше способностей, зато больше характера, — сказал Фалькенрид почти жестким тоном. — Писать стихи, изучать языки — это ему семечки, но что касается серьезных наук, он оказывается позади всех, а в стратегии буквально ничего не смыслит. Ты не можешь себе представить, Вальмоден, к какой строгости мне постоянно приходится прибегать.

— Боюсь только, что ты немногого добьешься этой строгостью. Разумнее было бы последовать моему совету и отправить его в университет; для военной службы он не годится, ты же сам это видишь.

— Он должен годиться! Это единственно возможное поприще для такой своевольной натуры, которая не признает никаких авторитетов и любую обязанность воспринимает как притеснение. Университет и студенческая жизнь приведут Гартмута к полной распущенности; сдержать его может только железная дисциплина, которой он волей-неволей должен будет подчиняться на службе.

— Пока — да, но долго ли она будет в состоянии сдерживать его? Не обманывай себя на этот счет. К сожалению, это наследственные задатки, которые можно подавить, но не искоренить. Гартмут и внешне — точный портрет матери: у него ее черты, ее глаза.

— Да, — угрюмо проговорил Фалькенрид, — ее темные, демонические, огненные глаза, которым все покорялось.

— И которые были твоей погибелью, — прибавил Вальмоден. — Как я предостерегал тебя тогда, как уговаривал, но ты ничего знать не хотел; эта страсть охватила тебя, как горячка; я никогда не мог этого понять.

— Верю! Ты, холодный, расчетливый дипломат, тщательно взвешивающий каждый свой шаг, застрахован от таких чар.

— Твой брак с самого начала носил в себе зародыш несчастья. Эта женщина — иностранка, чужой нам крови, дикая, страстная славянская натура, бесхарактерная, лишенная всякого понятия о том, что у нас называется долгом и нравственностью, и ты со своими стойкими принципами, со своим тонко развитым чувством чести... мог ли привести к иному концу подобный брак? И тем не менее, мне кажется, ты все-таки продолжал любить ее до самого развода.

— Нет! Очарование исчезло в первый же год. Я все видел, но меня пугала мысль, что, решившись на развод, я выставлю напоказ свои домашние неурядицы, и я терпел до тех пор, пока у меня уже не оставалось выбора, пока... Но довольно об этом!

Он порывисто отвернулся и снова стал смотреть в окно; в его резко оборвавшейся речи слышалась с трудом сдерживаемая мука.

— Да, нужно было хорошо постараться, чтобы выбить из колеи натуру, подобную твоей, — серьезно заметил Вальмоден. — Но ведь развод освободил тебя от этих цепей, а с ними тебе следовало бы похоронить и воспоминание о них.

— Таких воспоминаний не похоронишь. Они постоянно воскресают в моей памяти, и именно теперь... — тут Фалькенрид вдруг замолчал.

— Именно теперь? Что ты хочешь этим сказать?

— Ничего. Поговорим о чем-нибудь другом. Итак, ты третий день в Бургсдорфе? Ты надолго здесь?

— Недели на две. У меня в распоряжении очень мало времени, и ведь, собственно говоря, я только формально опекун Виллибальда, так как дипломатическая работа заставляет меня жить большей частью за границей. Фактически опека находится в руках сестры, она всем заправляет.

— Регине эта обязанность вполне по плечу, — согласился Фалькенрид. — Она управляется с громадным имением и многочисленными рабочими, как мужчина.

— И командует с утра до вечера, как вахмистр, — добавил Вальмоден. — Я признаю все ее прекрасные качества, но чувствую, как у меня волосы встают дыбом каждый раз, когда заходит речь о моем визите в Бургсдорф, а возвращаюсь я оттуда всегда с расстроенными нервами. Там царит еще первобытный образ жизни. А Виллибальд — настоящий молодой медведь; при этом он, разумеется, олицетворяет собой идеал матери, которая делает все от нее зависящее, чтобы воспитать из него деревенского дворянчика. Тут никакие уговоры не помогают. Да, впрочем, и у него самого для этого есть все задатки.

Разговор был прерван приходом лакея, который подал визитную карточку. Фалькенрид взглянул на нее.

— Адвокат Эгерн? Хорошо, просите!

— У тебя дела? — спросил Вальмоден вставая. — В таком случае я не стану мешать.

— Напротив, я попрошу тебя остаться. Меня заранее предупредили об этом визите, и мне известна его цель: речь идет о...

Он не договорил, потому что дверь открылась, и вошел господин, о котором было доложено. Он был явно удивлен, что застал

Фалькенрида не одного, как, вероятно, ожидал, но последний не обратил на это никакого внимания.

— Господин Эгерн — секретарь посольства фон Вальмоден, — представил он их друг другу.

Юрист с холодной вежливостью поклонился и занял предложенное место.

— Я уже имел честь встречаться с вами, господин майор, — заговорил он. — Как адвокат вашей супруги в бракоразводном процессе я имел удовольствие лично видеться с вами.

Он остановился и, казалось, ждал ответа, но майор Фалькенрид только молча утвердительно наклонил голову. Вальмоден вдруг стал очень внимателен; теперь ему стало понятно странное раздражение друга.

— И сегодня я представляю интересы своей бывшей клиентки, — продолжал адвокат. — Она поручила мне... Я могу говорить не стесняясь? — и он многозначительно посмотрел на Вальмодена, но майор коротко ответил: