Nevermore, или Мета-драматургия - Созонова Ника Викторовна - Страница 38

Но оно стучало. Как и всегда. Толчками крови выталкивая меня в бытие — как обреченного на казнь пинками и тычками гонят на эшафот. Ежеутренний эшафот с застывшими в ожидании причудливыми орудиями пыток.

Сквозь задвинутые шторы пробивались наглые лезвия солнечных лучей. Дневное Солнце — ненавидимая испостась.

Пока поспевал кофе, я включил сотовый и пробежал глазами скопившиеся послания. Меня поджидал сюрприз — вызов с незнакомого городского телефона, помеченный началом третьего ночи. Любопытно, кому я понадобился в столь интимное время суток?

Набрав указанный номер, я с лихвой удовлетворил свое любопытство. Низкий женский голос неопределенного возраста поведал, что с этого телефона звонил знакомый мне молодой человек. Как выяснилось, его избили вчера ночью в безлюдном парке, и звонок был сделан в ожидании прибытия 'Скорой'.

Вышеупомянутая 'Скорая' отвезла молодого человека в больницу, где он сейчас и пребывает и чей адрес просил в обязательном порядке сообщить мне.

Юноша, о котором шла речь, был выгнан мной вчера вечером — за хамство и недостаток почтительности. Он был пьян (исключительно качественные и дорогие вина), но не до безобразия. А главное — его снабдили необходимой для комфортного прибытия домой суммой. Никакого ночного парка не предусматривалось.

Низкий женский голос был словоохотлив, его обладательница, как видно, не была стеснена временными рамками, и в ходе беседы удалось выяснить несколько смешных деталей. Оказывается, юноша моложе, чем я думал: ему всего двадцать, а не двадцать пять, как он уверял меня в вечер нашего знакомства. Он очутился в ночном парке не ради романтической — пардон! — готической прогулки, но дабы извиниться перед некими обитателями дома, расположенного в самой глухой части этой местности. Извиниться, бог мой! За четыре месяца нашего знакомства я ни разу не слышал от него ничего даже отдаленно напоминающего извинения. А поводов было предостаточно.

Чужим телефоном ему пришлось воспользоваться, поскольку собственный мобильник был отобран вместе с деньгами и документами. (За все это время я подарил ему пять мобильников. Два были украдены, а два разбиты об стену в приступе истерии.)

Юноша выразил желание быть навещенным в больнице, адрес которой мне услужливо продиктовали. У черта на куличках, в самом спальном районе из всех имеющихся. Как же, как же! Все брошу и побегу, задрав юбку и цокая каблуками.

Я вежливо осведомился, с кем имею честь беседовать.

Оказалось, с матерью одной из его подружек-'смертниц' с суицидного форума. Надо же! Для матери подружки она выглядела чересчур информированной и как-то слишком заинтересованной в судьбе нашего общего знакомого.

Я поблагодарил за исчерпывающую информацию и отключился.

Утренний макияж занимает у меня в среднем полтора часа. Больше всего времени требуют прорисовка узоров на скулах и наращивание ресниц. Я хотел ограничиться облегченным вариантом, минут на сорок (нетрудно вообразить, в каком затрапезном виде предстанет передо мной он — забинтованный и зашитый грубыми стежками, в обшарпанной больничке на краю города), но, подумав, украсил себя по полной.

Время, потраченное на макияж, не утомляет и не раздражает — люблю зеркала. И они меня любят, надо признать.

Особую отраду доставляет сознание, что ты не просто красив, но создал эту красоту собственным даром, собственными руками.

Воистину, я сотворил себя сам — подобно божеству, поделившемуся со мной именем. Тело. Лицо. Ум и Эго. Татуировки на плечах и спине. Кусочек неба над левым глазом. Если в этом и участвовали чужие умы и чужие руки — то исключительно следуя моим эскизам, моим пожеланиям.

Перед выходом прихватил двухтомник Жене и антологию французской поэзии — чтобы юноша не скучал на жесткой госпитальной койке — и блок дорогих сигарет из личных запасов. Поймал тачку — к счастью, пробок на пути не возникло. У входа в снулое здание, напоминающее казарму, затарился апельсинами, гранатами и клубникой в изящной корзиночке.

Он выглядел еще жальче, чем я ожидал.

В самом углу палаты, у двери ('у параши'), лишенный наволочки и простыни, в кричаще-желтой футболке на три размера больше. Не смытая и размазанная косметика вкупе с распухшей нижней челюстью, изменившей лицо до неузнаваемости, являли столь сюрреалистическое зрелище, что я пожалел о забытом в спешке фотоаппарате.

Первым делом меня обломали насчет фруктов: любые жевательные движения страдальцу были строго запрещены — исключительно глотательные. Соки, сливки, спрайт. Помимо соков и сливок было выражено пожелание иметь на время пребывания в казенных стенах ноутбук. Как же, как же. Разве можем мы прожить хотя бы сутки без размазанных по экрану монитора соплей лузеров с любимого форума, без комментов восторженных дурочек в 'живом журнале' под очередным шедевром.

Мне было позволено не сразу бежать за ноутбуком, а выкурить вместе по сигарете.

В курилку мы выходить не стали, дымили в палате, перебравшись к окну. Со-палатники, тихие особи разной степени небритости и забинтованности, не возражали. (Впрочем, молчание, как мне объяснили и как я сам склонен был подозревать, не было присуще им имманентно — но вызвалось шоком от моего появления на сцене. Не зря все-таки я приводил себя в порядок по полной программе, отринув облегченный вариант.)

Медработников тоже можно было не опасаться — как я понял, они заглядывали в палату настолько редко, что больные даже не успевали запомнить лиц врачей и сестер милосердия.

Мы курили…

Я еле сдерживался, чтобы не припасть губами к бледному кроткому рту с остатками перламутровой помады, не отобрать у него, не втянуть в себя дым, побывавший в его легких, теплый и терпкий. Слиться с ним, проникнуть в него — хотя бы таким способом.

Разумеется, меня останавливали не снулые субъекты в пижамах, не сводившие с нас припухших глазок, позабывшие даже жевать и чесаться. Я опасался — имея на то все основания, — что он отстранится, отвернет губы с капризной гримаской. А то и отодвинется.

— …За сигареты спасибо. Здесь есть киоск на первом этаже, но со всякой дрянью. Правда, дым разъедает слизистую… Ночью, когда мне вправляли зубы, а затем вставили металлическую пластину, из-за чего я чувствую себя взнузданной лошадью…

— Избавь меня, будь добр, от физиологических подробностей.

— Больше не буду, — он надулся и замолчал. А заговорив, добавил язвительности в интонации: вкупе с шепелявостью и выдвинутой вперед челюстью — а-ля династия Габсбургов, это выглядело уморительно. — Отдельное спасибо за книги. Разумеется, все это читано, но не вредно и перечесть на досуге.

— Читай на здоровье. А почему ты так претенциозно одет? Впервые вижу тебя не в черном. И куда подевалось постельное белье?

— Футболкой поделился один из собратьев, — он сделал неопределенный жест в сторону кровати с застылым в неестественной позе, забинтованным манекеном. — А белья не выдали, поскольку оформили как бомжа — в отсутствии медицинского полиса. Плевать! Я и есть бомж, в каком-то смысле.

— Могу заодно с ноутбуком прихватить наволочку. И пижамку.

— Не заморачивайтесь, сударь. Я и так вас слишком напрягаю. Если что, Астарта притащит. Хотя это лишнее — я здесь долго не задержусь. — Он соизволил улыбнуться, впервые за весь разговор. — Если честно, не ожидал твоего появления. Вчерашнее расставание вышло не особенно теплым.

— Вот ты и наказан за это. 'Все равно Юпитер, знай, накажет. Кинфию обидеть — очень страшно'…

Он хохотнул, но тут же схватился за челюсть.

— Больно, блин…

— Если честно, я вовсе не собирался приезжать. Когда некая непонятная женщина ('Таисия!' — вставил он) описывала по телефону твои похождения, я едва сдерживался, чтобы не сообщить сей сострадательной самаритянке, как глубоко достал меня опекаемый ею субъект.

— Глубоко достал — звучит двусмысленно. И многообещающе.