Солнце сквозь снег - Робинс Дениз - Страница 33

— Ты — чудовище? Да ты у меня ангел! Господи, это же просто смешно! Не понимаю, почему ты расстраиваешься из-за таких глупостей.

— Нет, это не глупости. Дело в том, что она стала упрекать меня детьми. Сказала, что из-за меня им плохо, что я не смогу простить себе, если с ними что-то случится, пока я «разъезжаю по Европе с любовником». — Тут голос изменил ей. Люсия откашлялась. — Да, так и сказала… и с такой злобой…

— А! — вырвалось у Чарльза.

Больше он ничего не сказал, задохнувшись от ярости, возмущенный поведением женщины, которая не постеснялась говорить такие вещи и умудрилась вывести из себя Люсию. Но, против своей воли, Чарльз почувствовал легкое раздражении при упоминании о дочерях Люсии. Уже не в первый раз он ловил себя на мысли, что все было бы гораздо проще, не будь у Люсии детей. Потому что из-за них она вечно расстраивалась, и это сразу все портило, а он был не в силах ничего изменить. Он ведь ничем не мог помочь ни ей, ни этим детям. Хотя иногда воспоминание о них не столько раздражало, сколько всерьез беспокоило его — он чувствовал укол совести из-за того, что увел Люсию из семьи.

Они вошли в лифт. Оба молчали. Чарльз мрачно курил сигарету, Люсия перебирала в памяти слова, услышанные в дамской комнате.

Ее так сильно расстроил этот эпизод с Элисон Роупер, что впервые за несколько недель мысль о Чарльзе не смогла оттеснить на задний план воспоминания о дочерях. Она никак не могла забыть того, что сказала Элисон. Погрузившись в пучину горя и отчаяния, Люсия не замечала, как ее настроение повлияло на Чарльза. Счастье, радость, нежная близость, которые были между ними за ужином и когда они танцевали, исчезли.

Она пошла следом за ним к игорному столу, вокруг которого уже теснилась толпа посетителей казино. Смотрела, как Чарльз покупает фишки для рулетки, как ставит на нечетный номер. Он проиграл, и крупье забрал его фишки.

Чарльз повернулся и, посмотрев на Люсию, пожал плечами:

— Кажется, сегодня мне не везет.

— Да, похоже, — рассеянно кивнула она.

— Что будем делать? Что ты хочешь, дорогая?

— Ничего.

— Пойдем домой?

— Нет, если ты хочешь еще поиграть, останемся.

Молодой человек нахмурился и погремел мелочью в кармане пиджака. Он действительно собирался поиграть сегодня вечером, ему хотелось хорошо провести время, и, до того как Люсия встретила ту женщину, все шло превосходно. Он обожал свою Люсию и очень ей сопереживал, но в глубине души ему было неприятно, что прошлое оказывает на нее такое удручающее воздействие.

— Нет, я вижу, ты не в настроении, так что нет смысла здесь оставаться.

Она с огромным трудом улыбнулась, стараясь, чтобы улыбка вышла хоть капельку естественной.

— Нет, почему же, я могу остаться, если ты хочешь.

— Нет уж, — резко сказал он. — Сейчас возьмем машину и поедем в отель.

В неловком тягостном молчании Люсия и Чарльз вышли из ночного клуба в невыразимо прекрасную, волшебную средиземноморскую ночь и направились на стоянку.

3

Люсия понимала, что испортила любимому весь вечер, но ничего не могла с этим поделать. У нее внутри все сжималось от страха при этой мысли. Еще ужаснее было думать, что такое может повториться в будущем и виной тому будут ее дети. Она с болью думала, что месть Гая все же настигла ее, она кралась за ней по пятам, медленно, неуклонно, беспощадно — ему все же удалось испортить ей жизнь тем, что он забрал у нее Барбару и Джейн.

Чарльз сидел, погруженный в собственные мрачные раздумья, и в машине царило напряженное молчание. Заговорил он, только когда они подъехали к отелю, где радостно улыбающийся портье вышел им навстречу и выразил надежду, что мадам и месье удачно поиграли.

— Нет, мы проиграли, — коротко бросил Чарльз холодным тоном, каким никогда не разговаривал со слугами. Потом прибавил, взглянув на Люсию: — Я отгоню машину на стоянку.

Она усилием воли заставила себя ответить спокойно:

— Да, дорогой.

Поднявшись в номер, Люсия начала раздеваться. Когда вернулся Чарльз, она была в серой шифоновой ночной сорочке, которую недавно купила в Каннах. Накинула серый шифоновый пеньюар, села перед туалетным столиком и принялась яростно расчесывать волосы.

Чарльз снял пиджак и минуту молча наблюдал за этой процедурой, которая раньше доставляла ему огромное удовольствие. Ему нравилось смотреть, как Люсия распускает волосы и зачесывает их назад, а они падают на плечи крупными темными волнами. От этого она выглядела моложе и соблазнительнее. Но сегодня вдруг он увидел в ней не только женщину, которую безумно любил, но и мать детей Гая Нортона, детей, ставших камнем преткновения на их пути к счастью. Недовольство, которое он почувствовал впервые в ночном клубе, не оставляло его.

Он принялся молча раздеваться. Потом пошел в ванную комнату, и Люсия слышала, как он умывается и чистит зубы. Вернувшись с зажженной сигаретой во рту, он лег в постель, включил ночник на тумбочке и открыл номер «Таймс», который принесли утром.

Люсия с болью в сердце поняла, что сегодня Чарльз, впервые за все время, что они вместе, по-настоящему сердит. Она почувствовала комок в горле, не могла заговорить, была не в силах первой нарушить то зловещее молчание, которое воцарилось между ними.

Очистив лицо от косметики, Люсия заколола шпильками волосы, повязала вокруг головы шифоновый шарф и пошла в ванную.

Вернувшись, она увидела, что Чарльз отложил газету и лежит с закрытыми глазами.

У нее появилось невыносимое желание встать около него на колени, прижаться к его груди и сказать, что она его обожает, что он для нее дороже всего на свете. Но она не могла этого сделать. Язык отказывался повиноваться, впервые у нее не нашлось для возлюбленного нежных, искренних слов.

Сбросив шифоновый пеньюар, Люсия скользнула в постель. Некоторое время она лежала и курила, пытаясь успокоить расшатавшиеся нервы.

Потом Чарльз заворочался, открыл глаза и посмотрел на нее.

— Не знаю, как тебе, но мне страшно хочется спать, — сказал он. — Не возражаешь, если я погашу свет?

Она затушила сигарету в пепельнице.

— Да, конечно.

Он выключил лампу на тумбочке, вскочил и, подойдя к окну, раздвинул занавески. В комнату вплыла ясная, лунная ночь Средиземноморья.

Когда он вернулся в постель, Люсия вдруг простонала:

— О, Чарльз!

И тут же, откликнувшись на этот крик отчаяния, на этот призыв о помощи, он кинулся к ней и заключил в объятия. Она разрыдалась, прижавшись к нему всем телом, дрожа с головы до пят.

— Прости, я тебя расстроила. Ты на меня сердишься? Прости меня, дорогой! Я не могу этого выносить! Я не переживу, если между нами будут какие-то недомолвки и отчуждение, и…

— Ну что ты, дорогая, не надо так, перестань! Я не могу смотреть, как ты плачешь, ты же знаешь! Нисколько я не сержусь. Просто мне все это надоело. Наверное, тебе трудно понять, но ты не должна забывать, что это дети Нортона, а не мои, и я не могу относиться к ним так, как ты относишься. Ты их мать; разумеется, ты тяжело переживаешь разлуку с ними. Я тебя в этом не виню, пойми, Люсия. Я не какой-то бесчувственный тип, но…

— Нет, конечно нет! — перебила она. — Ты ведешь себя очень великодушно. Ты был так терпелив, так мил. Я знаю, мне надо держать себя в руках. Разумеется, с какой стати ты должен переживать из-за моих детей. Ты же их почти совсем не знаешь.

— Вот это-то и плохо, — мрачно сказал он, задумчиво гладя ее по спине. — Они для меня совсем посторонние, твои дочери, а к их отцу я не испытываю ничего, кроме крайнего отвращения, потому что он годами издевался над тобой. Ну что я могу сказать? Будь моя воля, я бы привез сюда твоих девочек немедленно, первым же рейсом, но, увы, это не в моей власти! Они находятся под опекой отца.

Люсия со вздохом откинулась на подушку.

— Боже, как несправедлив закон о разводе! Он отбирает у меня детей, как будто я прокаженная. Чарльз, милый, я с тобой невыразимо счастлива, я летаю как на крыльях, и ты это знаешь. Я никогда, никогда не буду раскаиваться, что ушла от Гая, но мне кажется чудовищным, что я так долго не видела Барбару и Джейн.