Горькая услада - Уэдсли Оливия - Страница 12

— Она сойдет с ума, — отчетливо прошептал доктор. — Умоляю вас, уведите ее отсюда, и как можно скорее. Я приготовлю ей какое-нибудь лекарство.

Фернанда подошла к Додо и, обняв ее, сказала:

— Дорогая, сейчас даже ты ничем не можешь помочь ему. Пойдем со мной. Маркус, наверное, сказал бы то же самое.

— Маркус всегда говорил мне: «не уходи», — быстро возразила Додо. — Разве ты не помнишь, как он мне постоянно твердил это? Даже когда я уходила мерить платья… Как же я могу оставить его теперь?

— Но ты должна… — очень нежно начала Фернанда. Она хотела добавить: «отдохнуть», но не успела. Додо слегка покачнулась и беспомощно упала на колени. Фернанда, выпуская ее из своих объятий, опустилась рядом с ней и прижала ее голову к своему плечу.

— Прекрасно! — воскликнул доктор. — Она лишилась чувств. Уведите ее теперь и уложите в постель.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

Уложив Додо и успокоив ее немного, Фернанда прошла в комнату Сильвии.

Девушка стояла у окна. Увидев Фернанду, бедняжка тихо вскрикнула и, как ребенок, протянула к ней руки.

— Во всем виновата я одна, — почти беззвучно сказала она. — И мама узнает это. Может быть, уже знает. Фернанда, что мне делать? Что я могу сделать? Мама больше никогда не захочет видеть меня.

Фернанда зажгла папиросу. Она ни минуты не сомневалась, что поведение Додо будет именно таким, как предчувствовала Сильвия. Додо никогда не заботилась о дочери, не беспокоилась из-за нее даже в то ужасное время в Париже, когда Сильвия заболела дифтеритом; она никогда не покупала ей игрушек, не играла с ней, не рассказывала ей сказок.

Все это делала Фернанда. Она научила ее кататься верхом в Булонском лесу и плавать в Трувилле. Додо мирилась с существованием Сильвии и считала, что на этом кончаются все ее материнские обязанности. Но Маркус искренне любил девочку; он баловал ее и заботился о ней постоянно, несмотря на свой огромный эгоизм.

«К сожалению, что касается будущего Бит, на Додо рассчитывать не приходится», — подумала Фернанда, сжимая в своей руке холодную руку Сильвии.

Но если она теперь возьмет Сильвию к себе, как сделала тогда, когда девочке было шесть лет, это невероятно усложнит ее собственную жизнь… Одно дело иметь в своей квартире маленькую девочку и совсем другое — привезти к себе эту девочку десять лет спустя. А впрочем, в крайнем случае, есть еще этот добряк Монти…

Кругом царила глубокая тишина. Сильвия тихо всхлипнула. Этот звук отбросил Фернанду в одно мгновение на много лет назад. Все лучшее, что было в ней, всколыхнулось.

— Ты будешь жить у меня, детка, и мы будем счастливы вместе, как и тогда, — взволнованно сказала она. — Ты ведь согласишься, Бит? Ты вернешься ко мне, и старая Мария снова будет ухаживать за тобой.

— Вы это говорите серьезно? — радостно воскликнула Сильвия и крепко прижалась к Фернанде.

Фернанда возвратилась в свою виллу только на рассвете. Холодные краски утренней зари с неумолимой ясностью обрисовывали все и придавали новый оттенок событиям минувшей ночи и всем обещаниям, данным в минуту волнения. Она почувствовала необычайную усталость.

Разглядывая себя в зеркале, Фернанда заметила, что вокруг ее изумительных глаз залегли тени, складки с обеих сторон упрямого рта обозначились резче.

«Все эти чужие горести только изматывают меня, — цинично подумала она. — Я не могу позволить себе в мои годы так волноваться. И еще менее я могу позволить себе те неудобства, которыми до отказа переполнено ближайшее будущее. Молодая девушка у меня в доме… Девушка с изумительным цветом лица и с милой наивностью и любопытством молодости. Прощай, комфорт, прощай, бесшабашный, легкомысленный образ жизни, к которому я так привыкла за последние годы…

Она устало поморщилась.

Придется от многого отказаться, когда Сильвия поселится у нее. От всего того, что делает жизнь занятной и придает ей известную остроту.

Она позвонила, и горничная, ласково ворча, вошла в комнату. Манелита была испанкой, говорила только на своем родном языке и упорно отказывалась учиться какому-нибудь другому. Фернанда всегда говорила с ней по-испански. Манелита прожила у нее больше двадцати лет и едва ли знала около двадцати французских слов.

Жестикулируя, вращая глазами и сверкая белыми зубами, Манелита направилась к Фернанде. Черные волосы испанки были высоко заколоты большим гребнем в форме кинжала; ее полное тело было завернуто в потертый халат из оранжевого бархата, который ей подарила хозяйка.

— Это называется отдых, — ворчала она. — Отличный отдых, нечего сказать! Днем и ночью полный покой. Днем менять несколько раз туалеты синьорите, подавать ей еду, поддерживать порядок в вилле, набитой цветами. Замечательный отдых! Ночью тоже ни минуты покоя: ложишься в час ночи после того, как оденешь синьориту в последний раз, а в четыре — к возвращению синьориты — уже на ногах. Париж в сравнении с этим был раем. Там бедная служанка имела хоть пару свободных часов за день!

Ворча таким образом, она ловкими пальцами быстро раздевала Фернанду. Но та сделала неловкое движение, где-то зацепилась какая-то застежка, — последовал настоящий взрыв испанского и французского гнева.

Фернанда была великолепна: она неистовствовала, выкрикивала всякий вздор, потрясала своими украшенными драгоценностями руками, умоляла, протестовала, а Манелита, совершенно не испугавшись, пылко возражала ей.

— В таком случае, если вы так недовольны, уходите, уходите, уходите сейчас же! — патетически восклицала Фернанда. — О, неблагодарная, оставьте меня — это все, о чем я вас прошу.

Манелита не заставила долго ждать ответа.

— Оставить вас? Получить, наконец, долгожданную свободу, покой? Слава Богу!.. Уйти? Я ухожу с радостью. Прощайте!..

С этими словами она направилась к двери, но на пороге остановилась и посмотрела на свою госпожу… В следующее мгновение они бросились друг к другу в объятия.

— Вы слишком переутомились, вы не бережете себя, — заявила Манелита, усаживаясь около Фернанды и массируя ее.

Старая Мария спускалась вниз, когда Манелита вышла из комнаты Фернанды.

— Кофе?… — спросила Манелита, и ее усталое смуглое лицо просветлело.

— Я сейчас принесу вам чашку, — сказала Мария. — Держу пари, что мадам снова не в духе.

— О, она очень взволнована! — ответила Манелита. — Но как может быть иначе? Представьте себе, Сильвия будет жить у нас в Париже. Взволнована?.. Есть от чего волноваться! Как можно наладить жизнь, если в квартире девушка, и к тому же еще такая красавица!

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

— Мы еще не можем уехать! — раздраженно сказал Родней.

— Почему? — невозмутимо возразил Эшли. — Я отлично понимаю, почему леди Дин не может принять тебя сейчас, но разве ты уверен, что она захочет тебя видеть через некоторое время? Честное слово, Родди, я не знаю, что мы можем сделать. Мы писали ей, пошли к ней, но все напрасно. Какие же у тебя основания оставаться?

— Мне кажется нечестным уехать теперь, — ответил Родней, — даже не выразив ей соболезнования… И вообще… Я чувствую себя виноватым в том, что остался жив.

— Но, весьма возможно, что ты не погиб бы даже в том случае, если бы Дин не поступил так, как сделал, — сухо заметил Эшли.

Родней повернулся и вышел из комнаты. Его охватило острое беспокойство. Он сел в автомобиль и бесцельно поехал по извивающемуся шоссе.

Конечно, было бы нечестно уехать, не повидав леди Дин; но уехать, не поговорив с Сильвией, было совершенно невозможно.

Внезапно с вершины холма, на котором остановился, он заметил отель, где жила Сильвия. Было уже поздно — десять часов вечера, — но, повинуясь внезапно охватившему его порыву, он решил поехать туда и сделать последнюю попытку повидать девушку.