Горькая услада - Уэдсли Оливия - Страница 20

Мысль о Роднее не покидала Сильвию. Эти люди вокруг нее были одеты так же, как и он, у них была такая же манера говорить. Страстное желание увидеть его охватило девушку с такой силой, что она теряла самообладание. К счастью, Килдер с таким усердием принялся за еду и так восторженно наслаждался превосходным обедом, что почти не обращал на нее внимания.

После обеда он предложил Сильвии немного прогуляться, чтобы посмотреть Лондон. Они вышли на Пикалилли. Была необычайно ясная, тихая ночь. Здания горели множеством ярких огней, из широко открытых окон неслись звуки музыки и смех, мужчины и женщины в вечерних туалетах спешили мимо. Казалось, все живут полной жизнью…

— Как здесь свободно и легко дышится! — сказала Сильвия.

— Вам здесь нравится больше, чем в Париже? — лениво спросил Килдер и рассмеялся над пылкостью, с которой она воскликнула:

— Конечно. Ведь это все — родное!

При этом слове Килдер почувствовал, что в его душе шевельнулось сознание ответственности перед Сильвией; он вспомнил ее настоящую родину, куда он вез ее.

Нельзя, конечно, отрицать того, что в замке Россмит была своеобразная дикая красота, но не менее очевидно и то, что замок был расположен очень уединенно и наполовину разрушен. Он находился в почти совершенно заброшенной местности, огражденной с востока цепью мрачных гор, а с запада — шумящим океаном.

Килдер не принадлежал к тем людям, которые испытывают потребность быть честным даже за счет счастья других: его кредо в отношении неприятных сообщений гласило: «Успеется!» И теперь, идя рядом с Сильвией по Пикадилли, он решил, что успеет сообщить ей некоторые подробности о замке Россмит, когда они будут подъезжать туда.

«Она молода, и если умеет ездить верхом, то чего же ей еще нужно?» — утешал он себя.

На следующий день с утра пошел дождь, он моросил всю дорогу от Холихеда до Дублина и, казалось, не имел намерения прекратиться. По мере приближения к Голуэю, настроение Килдера заметно поднималось. Поезд на Россмит отходил поздно, и уже совсем стемнело, когда они приехали на полустанок.

— Ну, вот мы и приехали. Через несколько минут вы уже будете дома! — весело сказал Килдер. — Здесь рукой подать.

Это «рукой подать» оказалось расстоянием в двенадцать миль по отвратительной проселочной дороге. Они поехали в высоком шарабане, запряженном прекрасной кобылой, весьма дикой на вид, которая поводила ушами и мчалась с такой стремительностью, словно кто-то гнался за ней. Внезапно она так резко остановилась перед высокими железными воротами парка, что пассажиры чуть не вылетели из шарабана.

— Ну, вот вы и дома! — сказал Килдер, когда сторож открыл тяжелые ворота.

Кобыла стрелой подлетела к подъезду.

Сильвия вошла в дом, где когда-то жила ее мать. Старый Терри вышел ей навстречу и посторонился, чтобы пропустить в высокий вестибюль. Замок Россмит был построен в пятнадцатом веке. Все наружные стены замка были совершенно не повреждены, а огромный приемный зал еще и теперь славился своим изумительным потолком из каштанового дерева и галереей для менестрелей; в ней стояли еще те столы, за которыми пировали когда-то лорды Россмит. Это были длинные и высокие, очень массивные столы в фут толщиной. На конце одного из этих столов был приготовлен ужин: на старинных серебряных тарелках было подано холодное мясо, хлеб, масло, а в изумительном чайнике времен королевы Анны кипел чай. Высокий зал был тускло освещен свечами и казался очень мрачным и неуютным; над головой Сильвии тихо покачивалось изодранное, старинное знамя.

Терри с ловкостью хорошо обученного лакея прислуживал им за столом. Хорошее настроение Килдера почему-то исчезло, и, когда он после ужина поднялся и предложил Сильвии пройти в приготовленную для нее комнату, голос его звучал очень робко.

— Миссис Терри проводит вас туда, — сказал он.

Когда Сильвия поднялась по широкой лестнице и скрылась во мраке коридора, он облегченно вздохнул, хлопнул Терри по плечу и заявил:

— А теперь, старый пират, давайте-ка выпьем чего-нибудь, чтобы отпраздновать возвращение на родину.

Терри достал виски. Килдер медленно поднял свой бокал и почти благоговейно произнес:

— За здоровье самой прекрасной из Россмитов, которая только сегодня вернулась домой.

А в это время «самая прекрасная из Россмитов» чувствовала себя невероятно одинокой и покинутой. Спальня, в которую она вошла, показалась ей, привыкшей к маленьким, уютным спальням отелей, настоящей темницей. Стены комнаты были обиты панелями из темного дуба; посредине стояла огромная кровать с четырьмя колоннами и пологом из венецианского шелка, на котором золотом были вышиты лилии, поблекшие от времени; к кровати вели три ступеньки; дубовый пол не покрыт ничем; миска и кувшин из толстого хрусталя, туалетный столик итальянской работы пятнадцатого века и над ним длинное тусклое зеркало в серебряной раме — дополняли обстановку. Окно, глубоко вделанное в стену, было плотно закрыто.

Сильвия с трудом открыла его, и тотчас же в комнату ворвался легкий, очень мягкий и теплый ветерок, напоенный запахом моря.

— Ах, как хорошо! — прошептала Сильвия, выглянув из окна.

Внизу, омытый дождем, благоухал парк. Девушка разглядела кусты роз и какое-то дерево, покрытое цветами. Она не оглушала так остро своего одиночества, когда ветер приносил ей аромат и свежесть моря.

Она легла в постель лицом к окну и скоро заснула крепким сном.

На другое утро ее разбудила миссис Терри, которая принесла горячую воду и добавила, что более горячей нигде не сыщешь, так как торф отсырел и никак не разгорался. Но, хвала святым, куры уже несутся, и Терри принесет вам свеженьких яиц к завтраку, а кроме того, сегодня очень хорошая погода, солнце сияет вовсю.

У миссис Терри было лицо Бабы Яги, она была очень мала ростом и невероятно болтлива, за что добрые друзья и муж прозвали ее «Сикс-фут». Терри, иногда возвращаясь подвыпивши, кричал издалека: «Эй, Сикс-фут, где ты?» — что неизменно вызывало мрачное выражение на лице миссис Терри. Она вставала с кровати и спускалась в вестибюль, где встречала своего чересчур разошедшегося супруга целым потоком вкрадчивых, но весьма грозных речей, которые оказывали на него магическое действие: он сразу замолкал и принимал смиренный вид.

В дверях миссис Терри остановилась и внимательно посмотрела на Сильвию.

— Действительно, вы прекрасны, как только что распустившийся цветок, — сказала она. — Терри говорил мне это, но разве тонко чувствующая женщина может доверять словам мужчины? Я, конечно, не поверила ему и решила, что надо убедиться самой. Но сейчас я отыщу его и скажу ему, что он прав.

Она вышла и прикрыла за собой дверь, но минуту спустя снова заглянула в комнату и таинственным шепотом сообщила:

— Завтрак будет готов, как только вы встанете. Как только окликните меня и подадите первый знак, я начну взбивать яйца.

Несмотря на то, что Сильвия «подала первый знак» минут за десять до того, как сошла вниз, и несмотря на то, что миссис Терри весьма ревностно ответила, что завтрак уже ждет ее, а чай будет готов через мгновение — прошло не меньше получаса прежде, чем миссис Терри принесла его.

Хотя она и уверяла, что чай вкусен только тогда, когда его варят не дольше «одной минуточки», — чай перестоял, а яйца были не доварены. Сильвия позавтракала хлебом с повидлом, выпила молока и пошла в парк.

Она долго любовалась замком, мрачная громада которого резко выделялась на серебристо-голубом небе; темный плющ увивал крепкие, старые стены: кое-где уже распустились розы.

Вся эта необычайная красота захватила Сильвию; в эту минуту она пожалела, что этот замок не принадлежит ее отцу — тогда бы она чувствовала себя здесь гораздо лучше и менее одинокой. Часы тянулись медленно и однообразно. Килдер, по-видимому, уехал; Сильвия не видела его целый день. В сумерки она забралась на широкий подоконник и попробовала читать. Однако никак не могла сосредоточиться. Ее охватил страх, вызванный не одиночеством и бедностью, а мыслями о будущем: она почувствовала, что сойдет с ума, если принуждена будет остаться здесь. Нет, так жить нельзя…