Честная игра - Уэдсли Оливия - Страница 40

Почему — черт их побери! — женщины известного типа вечно думают, что мужчины любят неприличные анекдоты и что профессиональные танцоры — специалисты по этой части? И почему все женщины, которым уже за сорок, неизменно называют его «очаровательным мальчиком»? Видит бог, что он не чувствует ни малейшего желания «вернуть им той же монетой», как сказал бы Форд, и назвать их «деткой»!..

— Но это следует делать, — цинично просвещал его Форд, — они это любят больше всего! Еще не было женщины, стремящейся похудеть, которая не мечтала бы услышать, что она прелестна! Немало крупных кредиток положил я в карман благодаря этому знанию. Чем крупнее, тем миниатюрнее! Факт! Назови семипудовую махину «деткой», и она тебя озолотит!

— Но всему же есть предел, дружище, — начал, было, Арчи.

— Тщеславию толстой женщины нет предела, — спокойно возразил Форд, — равно как, если хочешь, нет предела тщеславию каждой женщины, которой уже за сорок и которая достаточно богата, чтобы покупать лесть. Впрочем, они нашего брата иначе и не кормят; «придите пообедать» понимается так: «придите говорить мне, что я очаровательна, и поухаживайте за мной». Есть такой же скверный тип стареющего мужчины. Он готов заплатить что угодно, чтобы показываться каким-нибудь молокососом, не потому, чтобы он был сильно увлечен, а просто ему хочется показать, что молодежь еще увлекается им самим. Я всегда скажу, Арчи, что профессиональный танцор кое-что смыслит в жизни!

Продолжая свой путь, Арчи вынужден был согласиться с последними словами Джосса.

Три года танцев в отеле довольно основательно исчерпали его запас идеализма.

«Был ли этот запас когда-либо велик?» — спрашивал он себя, продолжая свою прогулку.

Перед войной он был еще слишком юн, а война, конечно, не была теплицей и не воспитала в нем подобного духа.

Женщины на войне!

Мысли его перескакивали от Истчера до Вогезы, от Парижа до Лондона и побережья. Жизнь летчика была, пожалуй, одной из самых опасных; одно падение — и для тебя, в большинстве случаев, все было кончено. Во многих отношениях это было нечто новое — не то, что стрелять и посылать снаряды вместе с другими. Ты шел один, один и управлял машиной, и если тебе удавалось проскользнуть, нечего было опасаться промаха соседа.

Но зато — боже мой! — это была жизнь!

Он поднимался в воздух при любых условиях, и каждый раз у него бывал один великий момент.

И скверные минуты тоже.

Видеть, как медленно убивали, кололи до смерти штыками славного немецкого летчика, который чудом спасся после ужасного падения!.. Были и скучные обыденные моменты… скверные тоже. И ждать приходилось, ждать, ждать… А холод? Лицо страшно распухнет, глаза — одно страдание, руки — отморожены…

Потом — перемирие и нищета.

Некоторые из сверхсрочных получили работу, как испытатели или заместители заболевших летчиков… Но в ожидании случайного заработка надо было иметь хоть немного денег; у него денег не было, и все его лучшие друзья, молодцы и герои, находились тоже в таком же положении или только-только принимались за какое-нибудь дело.

Главное, у него не было ни родственников, ни невесты, ни матери.

Если бы он умер с голода, никто бы его не оплакивал!

Он застрял в Ницце, где поправлялся после падения; у него была работа в отеле, но отель прогорел. Другая работа — на этот раз уже в банке — фюить!

А затем мелкие, случайные заработки и, наконец, предложение сделаться gigolo [9]в одном из больших отелей, где служил в администрации его товарищ. Славный, веселый парень, баск.

— Ты хорошо выглядишь, Арчи, и умеешь танцевать… Женщины будут тебя обожать!

Он хорошо выглядел, умел танцевать, и женщины его обожали.

Он взялся за это дело, потому что опустился почти на дно, дошел до крайнего предела. И вот, к удивлению, дело пошло; за первый год он отложил сто фунтов, а в этом году — уже вторую сотню. Правда, был небольшой перерыв, когда он вывихнул себе ногу.

Сделавшись жиголо, приходилось заботиться о каждом волоске своих усов! Лицо и ноги составляли все его состояние; надо было их беречь.

Форда это наполняло горечью; он тоже был летчиком, получил Croix de querre [10]и пальмовую ветвь… Он не мог просто смотреть на жизнь, относиться к игре, как к игре. Ему нужны были деньги, он любил деньги.

— Мне нужно много денег, — говорил он горячо, — я не хочу отставать от всех этих скотов, этих разодетых тунеядцев, которые никогда не заработали ни гроша, но которые осматривают вас с ног до головы и говорят: «Ах, черт, эти жиголо — настоящие паразиты!», а они сами даже не умеют прилично ротозейничать, не говоря уж о работе. В их глазах мы представляем что-то в роде бастарда [11], нечто среднее между слугой и плохим артистом из варьете!

— Какое тебе дело? — лениво спрашивал Арчи.

— Большое. И сам проклинаю себя за это.

Забавно, что он действительно принимал все близко к сердцу, ужасно близко; у него был зуб против всех мужчин на Ривьере. Он приходил в комнату Арчи по окончании танцев, садился на окно и проклинал людей, которых встретил в этот вечер, а Арчи слушал, слушал, поворачивался, наконец, на другой бок и крепко засыпал. Но Форд был его единственным другом, единственным приятелем-мужчиной, так же, как Перри Вэль — единственной женщиной, которая ему нравилась.

— Перри — сокращенное от Периль [12], — объясняла она всегда и обычно прибавляла: — Следите за тактом, голубчик, — или же какую-нибудь другую, такую же глупую, шутку.

Форд очень мало говорил о Перри, и это не раз заставляло Арчи задуматься.

Они оба знали ее историю, лучшую ее часть, и обоим становилось с нею легче на душе.

Они все трое могли разговаривать; Перри была единственной женщиной, для которой «мальчики», как она их называла, любили устраивать пикники и которую они любили вывозить.

Арчи пришло в голову, что он не может теперь зайти к Перри, и он ускорил шаг.

Вилла Перри была лимонного цвета с красной крышей, повсюду стояли корзины цветов. По правде сказать, вилла скорее была похожа на кафе, но Перри находила, что она выглядит привлекательной и что это и было ее целью — замечание, которое, по-видимому, не требовало ответа.

Арчи застал Руперта в саду. Руперту было семь лет; это был лучший товарищ Арчи, нежный, прелестный худенький мальчик с копной светлых волос, живыми глазами и болезненным личиком.

— Пойдем купаться, — предложил Арчи. — Клянусь, что буду держать тебя.

— Тогда бы я очень хотел пойти, — благодарно отозвался Руперт.

— А где мама?

— Причесывается.

— Он мог бы сказать: красится, — раздался веселый голос Перри.

Она вышла на один из комичных маленьких балкончиков, которые выступали вокруг всего дома, и помахала Арчи рукой, в то время как другой рукой энергично закручивала в узел золотисто-рыжие волосы.

— Входите и приведите Руперта; теперь слишком жарко для него.

Взявшись за руки, Арчи и Руперт вошли в дом.

— Хотите что-нибудь выпить? — спросил Руперт.

— Нет, благодарю.

Вошла Перри.

— Вот и вы! А где Джосс?

— Купается в «золоченой» роскоши.

— Что это такое: «виноватая» роскошь [13]? — спросил Руперт.

Перри расхохоталась; она смеялась много, и у нее была способность выглядеть тогда веселой и счастливой.

— То, в чем мама живет! — воскликнула она, открыто подмигивая Арчи, который разразился громким хохотом.

— Что это? — мрачно спросил Форд, появляясь внезапно в дверях. — Что-нибудь хорошее, или так себе?

— Очень хорошее! — быстро ответила Перри. — Чай, мальчики, или что?

— «Что» в виде пива, пожалуйста, — сказал Форд. А Арчи добавил:

— Чаю две чашки, для Руперта и меня.