Честная игра - Уэдсли Оливия - Страница 46

Совершенно забыв об условностях, о своей любви, о себе, забыв обо всем на свете, он поднялся с земли, усеянной лепестками, взывая к ней…

— Вы не понимаете, вы не чувствуете, — прерывающимся голосом говорил он, и вдруг его голова очутилась на ее груди, и она почувствовала сквозь шифон своего платья его горячие губы и жар пылающего лица, прижимавшегося к ее груди. У нее на мгновение явилось странное и сильное желание приласкать его.

«Я, должно быть, с ума сошла!» — подумала она, решительно оттолкнув его.

— Это безумие… Вы не можете чувствовать… то, что вы говорили… Уходите, вы…

Он моментально вскочил, преграждая ей дорогу, с почти угрожающим видом.

— Да, это безумие, — воскликнул он горячо, — но, во всяком случае, это истинное безумие любви. Люди так любят — это бывает. Я вас так люблю. Я люблю вас, слышите? Не уходите… послушайте… Это не может оскорбить вас…

— Я не хочу слушать. Пустите меня, вы должны меня пустить…

Ей удалось проскользнуть сзади него, и она побежала по белым ступеням, которые казались ей бесконечными, и прошла в отель через боковую дверь. У себя в комнате она опустилась на кровать, прижимая холодные руки к горящим вискам. В глубоком удивлении она спрашивала себя: чувствует ли она гнев сейчас? Что же она, в таком случае, чувствует и что она чувствовала тогда? Во всяком случае, нечто совершенно не похожее ни на какое другое чувство, которое она когда-либо испытывала.

Все это было так безумно, почти невероятно, и, все же, это произошло.

Платный танцор, который сказал ей совершенно откровенно о своей бедности, просто обнял ее, поцеловал и, по-видимому, безумно влюбился в нее!

Она не знала, что она при этом чувствовала, но одно только воспоминание приносило с собой повторение того удивительного трепета, легкого, бесконечно приятного, немного пугающего, который охватил ее, когда Арчи целовал ее губы, целовал их так страстно.

Значит, это была страсть…

Она подошла к широко открытым окнам, защищенным тончайшей проволочной сеткой.

Ни разу в продолжение своего двухлетнего замужества она не испытывала подобного трепета… Ни разу…

Она только теперь это поняла, и это бесконечно отдалило от нее Джервеза и ту полосу ее жизни. Она разделась и постаралась уснуть, но снова и снова сладостный трепет пробегал по ее телу, и она прятала разгоряченное лицо в подушку, чтобы забыть его, не признаваться в нем.

Она заснула, когда было уже светло, и проснулась с чувством усталости и с синими кругами под глазами.

Чувство усталости победило робкий романтизм, а условности и укоренившиеся взгляды хорошо опекаемой юности и замужества снова захлестнули ее, подавив едва зародившиеся надежды и мечтания этой ночи.

«Это невозможно!» — мрачно думала Филиппа, вспоминая поцелуи в лунную ночь.

Она медленно встала, одеваясь бесконечно долго, как одеваются люди, когда их мучат тяжелые мысли.

Когда, наконец, она была одета, она старалась оттянуть время, чтобы не идти вниз, и сердилась, что сама поставила себя в такое положение, из-за которого ей приходилось испытывать все эти неприятности.

В корреспонденции, которую ей вручили, когда она выходила из комнаты, оказался ряд официальных документов, связанных с ее разводом.

Эти документы с потрясающей силой вернули ее к действительности.

Романтика!.. Случайные поцелуи!..

Нечего удивляться тому, что произошло, если вспомнить, что все знают ее прошлое!..

Она поднялась, твердо решив идти по намеченному ею пути. Она уедет отсюда, уедет подальше; она чувствовала, что обречена и что у нее нет никаких средств защитить себя.

Бегство было ее единственным спасением.

Она позвала горничную, чтобы та упаковала вещи, заказала автомобиль и велела шоферу ожидать ее у подъезда.

Она никого не видела, когда спускалась в лифте; и когда автомобиль мчал ее по дороге в Кан, она также не увидела ни того, кто напоминал ей бога солнца, ни других простых смертных. И с каждым километром условности все более и более теряли свое значение; а когда она остановилась в отеле «Мажестик», они стали совершенно ничтожными. Бесконечно тянувшееся время и пустота в холле и на террасе перед отелем вызывали в Филиппе гнетущее чувство тоски и одиночества.

Она пошла в город, над которым нависла летняя скука, купила книги и газеты и в старом номере «Таймса» прочла о помолвке Камиллы с Разерскилном.

Это было замечательно приятное известие, и она тотчас же поехала на телеграф, чтобы послать им поздравительную телеграмму; но как только автомобиль тронулся по направлению к отелю, ее снова охватила тоска.

Как бы то ни было, Камилла и Разерскилн были для нее потеряны; ничто так не отдаляет друзей, как их полное счастье.

Она была искренно рада, что они поженятся, но известие об их счастье еще более подчеркнуло ее одиночество. Она представила себе Джима таким торжественным и важным, словно юношу, идущего под венец… Милый, милый Джим, такой порядочный, не то, что современные молодые люди, такой славный, разумный и, вместе с тем, такой простой!

А Камилла нуждалась в надежной опоре, хотела преклоняться и любить всем своим существом. Идеальная жена.

В сумерки Филиппа думала о них, и эти мысли погружали ее в мрачную меланхолию усиливая сознание ее одиночества.

В громадном отеле, только наполовину открытом для немногочисленных летних гостей, сегодня вечером давался большой бал.

Филиппа одевалась на бал без всякого увлечения; когда же она сошла вниз и увидела деревья, увешанные электрическими лампочками, похожими на золотые, пурпурные и фиолетовые цветы, это вызвало в ней проблеск интереса.

Пел русский хор, и увлекательная красота мужских голосов взволновала ее.

Она грустно размышляла: что легче — переносить печаль в одиночестве или быть одинокой среди всей этой красоты? Она чувствовала, что красота музыки и лунного отражения в море еще больше подавляла ее душу.

Она усиленно старалась не думать об Арчи или же думать о нем с негодованием, но это ей плохо удавалось. Никогда ни одна женщина не сердится на мужчину всерьез за то, что он ее любит, даже тогда, когда его любовь не особенно почтительна; ведь впоследствии она будет такой — нужно только немного исправить в ней какую-то точку зрения.

Наконец, чтобы победить свою слабость, Филиппа умышленно начала бичевать себя:

«Мужчины считают меня теперь доступной, и так они смотрят на всех разведенных жен… И то же самое думает Арчи».

Это было в точности то, что он думал, почти то, что он сказал Форду.

Если бы Филиппа, поселившись в отеле, была замужем и находилась под покровительством семьи, он бы не так безумно влюбился в нее. Но она появилась как женщина, которая несмотря на свою молодость, уже была замешана в любовной трагедии; она еще носила на себе манящие следы этой трагедии, и он сказал себе: «А почему бы и нет? Если у нее имел успех тот бедный малый, который погиб, так почему бы и мне не попытаться?»

Ни один мужчина не выскажет этих мыслей открыто; но в его сознании они всегда отчетливы и ясны.

Когда они говорили о разводе Филиппы, Форд выразил весьма обычное мнение мужчины, сказав Арчи с легкой усмешкой:

— Полагаю, что она получила по заслугам!

Услышав это, Арчи загорелся гневом.

— У тебя мерзкая точка зрения! — воскликнул он. — Откуда ты знаешь, что все это правда и что леди Вильмот виновна?

— Я ничего не знаю, — возразил Форд так же горячо, — я только считаюсь с решением суда и руковожусь здравым смыслом! Бьюсь об заклад, что немного разведенных женщин получают развод, не заслужив его! Вот мужчины, — это совершенно другое дело. Веришь ли ты, что леди Вильмот невиновна? Конечно, не веришь: ты ведь не так глуп.

Этот разговор произошел до того, как Арчи пошел к себе. Он настолько был взволнован, что не мог уснуть, и, лежа с открытыми глазами, ругал Форда, самого себя и все на свете, тем не менее испытывая сильнейший душевный подъем.

Он проснулся, взвинченный и как-то необычайно счастливый, и хотел было направиться вниз, как в его комнату влетел Форд с радостным выражением лица, сияющими глазами и полным возбуждения голосом.