Время любви - Эскапа Ширли - Страница 20

В то утро никто из семейства не пошел на мессу, но все собрались вокруг воскресного стола за обедом. Правда, маленькая Джина накануне подхватила насморк и осталась в кроватке.

Сесилия положила рисотто сначала Алу, потом Тине, а уж после всех и себе. Муж в два счета проглотил еду, отпихнул пустую тарелку и поднялся из-за стола.

– Куда ты, Ал? – тут же заверещала Тина. – А десерт? Ты ведь любишь сырный пирог! – От нее разило вином.

– Не хочу я никакого пирога! – отрезал Ал с порога.

– Ах, братик, твоя разлюбезная женушка опять допоздна провалялась в постели, и мне пришлось встать пораньше, чтобы приготовить сырный пирог. Ох уж эти лентяйки! Хорошая у них жизнь, нечего сказать!

– Слушай, отцепись. Если бы мне хотелось пирога, я бы попросил, – мрачно заявил Ал. – Мне пора, я опаздываю.

Дверь за ним с грохотом захлопнулась.

– Бедняга, – проскрипела Тина и налила себе еще бокал. – Всегда так ждет воскресенья!

– Извини, Тина, – негромко произнесла Сесилия.

– «Извини, Тина», – мерзко кривляясь, передразнила ее золовка. – Тебе не просто извиняться, а стыдиться себя надо!

– Стыдиться? Почему же?

– Ходит-бродит полночи по дому, спать не дает честным людям. Аж пол под ней трясется. Господи, ну сколько можно терпеть? Пора уже обзавестись своим домом, а не сидеть на шее у других!

Сесилия ничего не ответила. Она чувствовала, как горло сжал спазм, да так, что ни глотнуть, ни вздохнуть. О еде нечего и думать. Лучше уж уйти к себе от греха подальше.

– О, мои нервы! – заламывая руки, завыла золовка. – Кто здесь подумает обо мне, кто знает, как я страдаю! Почему я должна выслушивать их разборки с самого утра? Почему бы тебе не оставить в покое моего брата?

Сесилия молчала.

– Шлюха! – окончательно вышла из себя Тина. Над ее верхней губой выступили крупные капли пота. – Подлостью заманила в сети моего брата, оторвала его от невесты, честной девушки и, кстати, моей подруги! – Внезапно ее вопли перешли в зловещий шепот: – И я в своем собственном доме должна жить с какой-то потаскушкой!

Терпеть дальше у Сесилии уже не было сил. Сузив глаза, она подозрительно спокойным голосом переспросила:

– Как ты меня назвала?

– Шлюха, вот как. Потаскуха и шлюха. Ясно?

Пытаясь сдержаться, Сесилия судорожно сжала кулаки и закусила губу.

Покачиваясь из стороны в сторону под воздействием винных паров, Тина оторвала свое тучное тело от стула, неуклюже обогнула стол и в угрожающей позе нависла над Сесилией.

– Хорошо еще, что девочка спит в моей комнате, а не то ей бы пришлось выслушивать, что там у вас происходит по ночам, все эти твои крики да стоны. Прямо как в солдатском борделе.

Сесилия утратила контроль над собой. Неуловимо грациозным движением она выскользнула из-за стола и сильно двинула кулаком прямо в расплывшийся живот золовки. Хрипло охнув, Тина словно куль рухнула на пол, а Сесилия, в ужасе от того, что натворила, опрометью бросилась в свою спальню.

Отдышавшись, Тина поднялась на ноги, подошла к запертой двери и принялась колотить в нее обоими кулаками.

– Ты поплатишься за это! – снова и снова выкрикивала она.

Сесилия сидела на кровати, обхватив голову руками, и монотонно раскачивалась, невольно попадая в ритм золовкиных криков. Два чувства владели ею – унижение и ненависть к себе.

Унижение оттого, что она действительно стонала, тут Тина не ошиблась. Но причиной этого был Ал: если Сесилия лежала молча, он выкручивал ей руки, кусал за грудь, заставляя издавать стоны наслаждения, которого она не испытывала. Сесилия притворялась, чтобы избежать боли. Она устала бороться с ними. Да, она вышла замуж за обоих – за брата и сестру, ведь она работала, а у нее даже не было права намекнуть, как правильно потратить зарабатываемые ею деньги.

А ненавидела она себя за то, что позволила им подавить свою волю, во всем взять над собой верх. Сесилия видела в этом доказательство собственной трусости и поэтому презирала себя. Она боялась и стыдилась даже отцу Романо исповедоваться в своих горестях.

Временами ей казалось, что подобная участь выпала на ее долю как Божие наказание за использование противозачаточных таблеток. К тому же, повинуясь настоянию Мириам и из боязни, что Ал обнаружит таблетки в ее сумочке, Сесилия вставила спираль. Они не могли позволить себе еще одного ребенка, которому к тому же придется томиться в этом ужасном доме…

Прошло десять дней. Ал твердо вознамерился преподать жене суровый урок – пусть увидит, кто хозяин в доме.

Каждый вечер он избивал несчастную, но так, чтобы не оставлять следов на открытых частях тела. С оттяжкой лупил по ягодицам и бедрам, щипал грудь до тех пор, пока Сесилия не начинала молить о пощаде.

– Ага, не нравится? А каково было Тине, когда ты избивала ее? – издевательски кривил губы муж.

Еще до войны он стал чемпионом по боксу в легком весе, о чем постоянно напоминал Сесилии.

– Зубной протез я заработал на ринге, вот где! – хрипел он. Даже дружки боялись его кулаков и вечно подхихикивали ему; как же могла сопротивляться хрупкая Сесилия?

Постоянные избиения привели к желаемому результату: Сесилия притихла, на губах ее появилась затравленная, извиняющаяся улыбка. К этому Ал и стремился. На пять дней пытки прекратились.

А потом случилось то, что изменило ее жизнь.

В тот день Сесилия задержалась на работе, всего на десять минут, просто заболталась с Мириам. Но всякое опоздание в семействе Риццоли сурово каралось, поэтому всю дорогу она бежала.

Едва Сесилия, запыхавшись, вошла в квартиру, мечтая несколько минут полежать перед тем, как начнет готовить ужин, она поняла – что-то не так.

В комнате висела зловещая тишина, не предвещавшая ничего хорошего. Сердце Сесилии упало, но тем не менее она весело произнесла, ожидая, что сейчас в ее объятия кинется дочка:

– Привет всем! Джина, где ты? Как вела себя моя маленькая девочка?

Тишина. Радостно повизгивающая Джина не кинулась, как обычно, ей навстречу, на нее лишь молча уставились Ал и Тина, сидящие за столом. Взглянув на них, Сесилия содрогнулась: Ал весь кипел от ярости, а на лице Тины светилось неприкрытое торжество, смешанное с нетерпеливым предвкушением того, что должно произойти.

Они оба чего-то ждут, мелькнуло в голове, но ей все же удалось справиться с гнетущим страхом. Погасив застывшую на губах приветственную улыбку, Сесилия спросила:

– Где Джина?

– У Молли, – безо всякого выражения процедила Тина.

Сесилия уже давно научилась не произносить слово «почему».

– Ужинать она будет у Молли?

– Там посмотрим, – протянула золовка.

Ал поманил Сесилию пальцем.

– Подойди-ка.

Она молча повиновалась.

Он тут же схватил ее и завернул руку за спину. Сесилия привычно взмолилась:

– Не надо, Ал, прости меня…

Вместо ответа он громко фыркнул.

– Мне очень жаль, Ал, прости меня, не знаю, что я сделала, но прости…

– Тина нашла кое-что, принадлежащее тебе.

– Обещаю, я больше не буду такой растеряхой…

– Могу я показать ей, что я нашла, Ал? – ледяным голосом спросила Тина.

– Давай, показывай.

С торжествующим видом Тина выудила из кармана пачку противозачаточных таблеток – где только нашла? – и, швырнув на пол, сперва с омерзением плюнула, а затем принялась топтать ногами.

Проследив, чтобы сестра сделала все именно так, как было задумано, Ал протащил Сесилию через всю комнату, впихнул в их спальню и швырнул на кровать.

Прямо на глазах у Тины он налег на Сесилию и начал ее насиловать – зверски, бесчеловечно. Распятая его сильными волосатыми руками, она не могла даже шевельнуться. Хотела было молиться, чтобы поскорее закончился этот кошмар, но он без всякого перерыва насиловал ее снова и снова, и ее молитвы перешли сначала в крик, а потом в долгий протяжный вой. Вскоре она потеряла сознание.

Ужас продолжался несколько дней. Временами Сесилия ненадолго приходила в чувство и тогда, к своему удивлению, видела склоняющуюся над ней золовку, которая влажной тряпкой обтирала ее раны. Боже, как она ненавидела эту женщину! Как ненавидела ее изверга-брата!