Триумф Клементины - Локк Уильям - Страница 48

Квистусу необходимо было осмыслить оставшееся у него скептическое отношение к людям. Шейла заняла большое место в его жизни. Иногда он отправлялся в Ромнэй-плейс, когда Клементина приводила к нему ребенка или, если она была занята, ребенка приводила нянька. Он освободил в конце дома большую комнату для Шейлы. Он решил заново отделать и меблировать ее по вкусу Шейлы. Поэтому в один прекрасный день он взял ее в магазин обоев, чтобы она могла сама выбрать их. Шейла торжественно сидела рядом с ним на диване, разглядывая развертываемые приказчиком образцы, наконец, она сделала выбор. На фоне зеленых деревьев с пунцовыми розами порхало бесчисленное множество красных попугаев с синими хвостами. Квистус был в нерешительности, но Шейла настояла на своем. Она взяла с собой образчики, чтобы примерить их на стенах. Клементина, узнав от Шейлы об этом происшествии, ворвалась на другой день на Руссель-сквер и остолбенела перед новыми обоями.

— Только вы и способны, Ефраим, предоставить пятилетнему ребенку выбирать обои!

— Я сознаюсь, что они ужасны, — согласился он, — но она так хотела их.

— Вы оба — дети. Кажется, придется мне самой устраивать детскую. — Она с сожалением посмотрела на него. Что может мужчина понимать в детской комнате?

— Ты слышишь, что сказала тетя, — спросил он у сидящей у него на коленях Шейлы. — Мы в немилости.

— Если вы в немилости, встаньте в угол, — заявила Шейла.

— Ну, пойдем в угол.

— Только держите меня там крепче.

Но Клементина простила их, поцеловав маленькое личико, выглядывающее из-за плеча Квистуса.

— Я делаюсь добрее, видя вас вместе с ней, — с резкой откровенностью заявила она.

Это была правда. Она ревновала Шейлу к Томми и Этте. Но ее ласковость с Квистусом нравилась ей. Вы скажете, что в Клементине говорило чувство справедливости, так как Шейла принадлежала им обоим. Но чувство справедливости не было то глупое романтическое женское чувство, которое она сама себе не могла объяснить и которое заставляло увлажняться ее глаза при виде их вместе.

Она погладила девочку по голове.

— Ты любишь дядю Ефраима?

— Я обожаю его, — ответила Шейла.

— Дядя отвечает тебе тем же, дорогая, — инстинктивно поднимая руку к ее головке, заметил Квистус.

Руки опекунов встретились. Клементина отдернула свою и быстро отвернулась, чтобы он не мог видеть ее вспыхнувшее лицо.

— Нам нужно идти домой, родная, — сказала она. — Тетя теряет даром дневной свет.

Он провожал их по лестнице.

— Дорогая Клементина, — произнес он, — вы не можете себе представить, как вы оба освещаете этот мрачный дом.

Она недоверчиво фыркнула.

— Я освещаю?

— Вы… — улыбнулся он.

Она пристально посмотрела на него и пошла дальше.

В следующий раз они встретились через несколько дней. Она была утомлена после целого дня работы и по-старому принялась издеваться над ним. Он был удивлен и опечален. Она смутилась.

— Простите меня, Ефраим, — сказала она, — но я имею несчастье быть женщиной. Ни один мужчина не знает, что это за чертовщина.

Он улыбнулся.

— Вы не должны переутомляться. Женщины не так сильны, как мужчины.

— Вы восхитительны, — заявила она.

Но она снова стала с ним мила и так устроила детскую, что оба ребенка с наслаждением в ней пребывали.

В связи с покойной совестью начались счастливые дни и для Хьюкаби. Он принял на себя обязанности ассистента Квистуса по подбору материала для его капитального труда «Домашнее искусство эпохи неолита». Нужно было переписать тысячи цитат, сотни ученых трактатов, подобрать тысячи заметок Квистуса, тысячи рисунков и фотографий.

Впервые попав в лабораторию труда своего патрона, он удивился количеству собранного им материала, свидетельствующего о терпеливой работе многих лет. Он чувствовал новое уважение к Квистусу, на которого до сих пор смотрел как на дилетанта. Конечно, он знал, что у Квистуса европейское имя, но не принимал это серьезно. Он, как и Клементина, подтрунивал над доисторическим человеком. Теперь он понял, что можно иметь европейское имя и не придавать этому никакого значения. Теперь он не удивлялся, что французские коллеги называли Квистуса «дорогой мэтр», и прислушивались к его мнению. Квистус был большим человеком, и только теперь, в его кабинете, Хьюкаби признал его. Его надежды стать секретарем Антропологического общества пока еще были очень зыбки. Прежде эта должность была почетной и неоплачиваемой. Теперь же, когда общество разрослось, эта обязанность, будучи бесплатной, отнимала слишком много времени, и явилась необходимость в наемном труде. Секретарь, который мог бы подписываться как магистр изящных наук и член гильдии и т. д., был бы очень желателен для ученого общества. Но кандидатом был выставлен еще один член, и шансы Хьюкаби были очень невелики.

Он был счастлив, когда мог собрать свои книги и пожитки из своего жилища, недалеко от Руссель-сквера. Он в последний раз осмотрел комнату, свидетельницу стольких падений, отчаяний и угрызений совести. Теперь все это было уже в прошлом. Он оглянулся на окружающую грязь, содрогнулся, хлопнул дверью и бросился вон. Никогда. Бог видит, что никогда!

Немного позднее он устраивался в своем новом помещении, и опрятная служанка принесла ему на подносе чай. Когда она вышла, он долго смотрел на окружающий его комфорт, сознавая, что с этих пор он будет для него постоянным. Он взял с тарелки маленький сандвич и вместо того, чтобы съесть его, опять смотрел на него, и слезы катились по его лицу. В конце июля безоблачное небо покрылось для него однажды тучами. Он закончил свою дневную работу и тихо направлялся к своему дому, у дверей которого внезапно заметил мрачные фигуры Вандермера и Биллитера.

— Хелло, старый дружище! — пьяным голосом приветствовал его Биллитер. — Наконец-то мы набрели на ваш след. Мы были на вашей старой квартире и узнали, что вы съехали, не оставив адреса. Вы просто хотели от нас улизнуть…

Он был в костюме, который Квистус приобрел ему для скачек, но от постоянного употребления он уже износился. Он стал еще более отталкивающим. Вандермер, по-прежнему грубый и хитрый, подозрительно рассматривал Хьюкаби.

— Мне думается, что вы сами понимаете, что вели очень низкую игру?..

— Ничего не понимаю, — возразил Хьюкаби.

— О, да, конечно, — вставил Биллитер. — Посмотрите на себя и на нас. Но нам нужно поговорить с вами наедине и потому впустите-ка нас к себе.

Он в сопровождении Вандермера направился к двери. Но возмущенный Хьюкаби оттолкнул их. Его прошлая жизнь не должна осквернить святость его нового дома. Он не пустил их переступить даже через порог.

— Нет, — сказал он, — то, что мы имеем сказать друг другу, может быть сказано здесь.

— Ну, хорошо, — согласился Вандермер, — здесь на углу есть трактир.

— Я бросил трактиры, — ответил Хьюкаби.

— Пойдем, — уговаривал Биллитер, — во всяком случае, опрокинем пару рюмок.

— Я бросил пить, — отказался Хьюкаби. — Я дал клятву. Я, пока жив, не дотронусь даже до капли ликера и вам советую сделать то же самое.

Они прыснули со смеху, стали просить у него билеты на его следующую лекцию о нравственности и затем стали издеваться над ним.

— Вы можете продолжать теперь дальше свой путь, — вышел, наконец, из терпения Хьюкаби.

— Мы никуда не пойдем, — крикнул Биллитер, — нам нужны наши деньги.

— Какие деньги? Разве я не писал вам, что все расстроилось. Ни она, ни я ничего не добились, и Квистус не дал ни одного пенни.

— Посмотрим, что еще леди скажет по этому поводу, — проворчал Биллитер.

— Вы оставьте эту леди навсегда в покое! — не допускающим возражения тоном заявил Хьюкаби.

Они фыркнули. С каких пор Хьюкаби решал за дам? Биллитер, тем не менее, настаивал на своем. Разве план принадлежал не ему? Вандермер напомнил ему, что он с самого начала сомневался в честности Хьюкаби. Он здорово провел их, но они отказывались верить в измену Лены Фонтэн. Хьюкаби потерял терпение.