Мой ангел Крысолов - Родионова Ольга Радиевна - Страница 6

С неба упал Корабельник, с земли набежал Подорожник.

— Вперед, пока они напуганы, — бросил Учитель, обхватил Умника двумя руками и, не разбегаясь, взмыл ввысь. Подорожник молча схватил Нету и Птичьего Пастуха за руки и помчался так, что они чуть не задохнулись. Воздух сделался плотным, как вода, и не успевал проникать в легкие. Ноги беспомощно болтались, почти не касаясь земли. Они уже ничего не видели перед собой — ни где находятся ворота, ни куда они бегут — к замку или от него. Так, полузадохшимися, Подорожник втащил их в ворота и захлопнул калитку. Вся стая бросились к ним.

Корабельник, нахохлившись, сидел прямо у стены, держа Умника за плечи, и пристально смотрел ему в глаза. Глаза у того были темные и пустые, точно пуговицы. В них ничего не отражалось, кроме вспышек молний, и Алиса отчаянно всхлипнула Нете в ухо:

— Что с ним, Нета? Что с ним такое?..

— Я не знаю. — Она поёжилась, стараясь плотнее натянуть на плечи тонкий клетчатый плед, который принесла заботливая Люция. — Боюсь, что как с Тритоном. Он что-то слышит… а что — непонятно. И это «что-то» его держит.

Кудряш спускался со стены по узкой каменной лестнице.

— Я велел волкам лежать вокруг замка. Пока ураган не кончится. Горожане не подойдут — побоятся. А кончится ураган — мы завесу повесим, и пускай эти кретины глазами хлопают, не понимая, куда замок подевался.

— Ураган не кончится, — тихо пробормотала Жюли. — Сегодня не кончится. И завтра. Волки есть захотят.

— Захотят есть — накормим, — отрезал Кудряш. — Чего ты тут торчишь? Уже синяя вся. Иди в дом, там Рада чай сделала…

— А ты?.. — Жюли робко взглянула на него.

— Ну и я пойду, — смягчился Кудряш. — Я тоже замерз как собака. Просто хотел подождать — вдруг Учителю что-нибудь понадобится.

— Ничего мне не понадобится, — отрывисто сказал Корабельник, отпуская плечи Умника и выпрямляясь. — Идите все в дом, не путайтесь под ногами. Подорожник, затопи камин в зале, будь другом. Дрова сухие есть?

— Есть, Учитель. — Подорожник стремительно исчез в левом крыле замка.

— Наверное, надо бы покараулить, чтоб никто не сунулся? — спросил Птичий Пастух. Он соорудил себе из пледа что-то наподобие тоги и выглядел, как обычно, ослепительно, несмотря на мокрые пряди волос, облепивших лицо, и темные круги от усталости и пережитого напряжения под глазами.

— Не надо, — бросил Корабельник. — Волки покараулят. Я сказал — идите в тепло. Все. Я отведу Умника в лазарет, и приду в каминный зал. Вы тоже приходите. Там и поговорим.

Он покосился на толстую стрелу, вяло перелетевшую стену и шлепнувшуюся в лужу посреди двора, презрительно пожал плечами и отвернулся.

4

Петрушка Жмых сидел на койке в лазарете, свернув ножки калачом, и прихлебывал горячий душистый чай из глиняной кружки. Ему Лекарь велел в лазарете сидеть, он и сидел. И ушки держал топориком. Шутка ли — три койки в лазарете были заняты, и это при том, что отродья почти что не болеют. А тут сразу трое. Этот-то, новенький, утопленник-то… как его? Лей, что ли?.. Так он тоже из ихних оказался. Летун, навроде Тритона или Неты. Только измученный сильно. Худой такой — смотреть страшно. Он в этой лодке, видать, долго болтался. Вот, правда, Лекарь его потрогал, чаю своего необыкновенного дал, опять же, — он и оклемался. Ну, почти. Спит теперь. А Алиса, Снегурочка нежная, каждые пять минут в дверь заглядывает — вроде ей что-то надо у Лекаря спросить. Ну, Петрушку не проведешь. Петрушка видит, что ничего ей спросить не надо, ей просто новенький понравился.

Жмых тяжело вздохнул. Плохо, что и Умник это тоже видит. Или чует? — их не разберешь. А Умник и так не в себе — в стенку смотрит и бормочет что-то. Лекарь к нему и так, и этак, а он только глаза закрывает и отворачивается. Жалко Умника. И Тритона жалко: лежит как мертвый. Видать, что-то нехорошее делается на свете. Ну, не заразу же они подцепили, на самом деле?.. Нет, не к добру всё это, ох, не к добру. Корабельник вот тоже весь с лица спал. Орет на всех. А потому что ответственность у него, это же понимать надо. Он за них за всех отвечает, как все равно отец. Он же их и собирал, Рада еще давно Петрушке про это рассказала. Саму-то Раду дак прямо из костра на площади вынул, сжечь ее хотели. А она тогда совсем еще ребенок была, двенадцать лет… Нет, Петрушка понимает, что люди боятся. Конечно, забоишься тут, когда девчонка мало что красавица несусветная, так еще и под водой может жить, как русалка какая. Это же непорядок! Это же ужасть, что такое!.. Но все равно не надо бы так-то с ними… разобраться сперва надо бы. Может, они и не хотят ничего плохого, отродья эти.

Петрушка допил чай и лег, свернувшись в клубочек под теплым пледом.

Старики рассказывали, сначала-то, после Провала, этих отродий страсть сколько наплодилось. Каждый пятый младенец. Люди сначала думали — ангелы, мол, это, и поведут, мол, они народ к сияющему свету в Райские Сады. А потом разобрались, что ни к какому свету эти ангелы их вывести не могут, и вообще какие-то странные — летают себе, со зверями в пятнашки играют, птиц заставляют фокусы разные выделывать. Никакой пользы от них. А раз пользы нету, то должен быть вред, так старики говорят. А потом еще слухи пошли, будто отродья из людей любовь воруют — тогда-то, после Провала, народ сильно озверел, то и дело кого-нибудь убивали, селения жгли уцелевшие, соседи все время воевали промеж собой… Как будто помутнение в людях наступило. Ну и вот, прошел откуда-то слух, что это отродья виноваты. И порешили люди, что бесы они. Ну, и стали хорошеньких младенчиков сначала топить вместе с матерями — только некоторые не топли, вот как Рада, значит, — тогда решили, что надо жечь огнем. Многих, говорят, тогда пожгли. Ну, кое-кто спасся, конечно, но мало. Корабельник говорил, тогда Учителя появились — это старшие, значит, которые тогда и сами-то еще были дети почти. Корабельник-то, говорят, стал старшим годов в пятнадцать, наверное. Стали они замки старые, допровальные еще, в которых никто не жил, занимать, завесы эти свои вешать — глаза, стало быть, людям отводить, — и собирать туда маленьких отродий. С тех пор много лет прошло, отродья не сильно старятся, но все равно первых тех Учителей уже давно на свете нету. А замки стоят. Вот только отродий-то все меньше. Не рождаются у них детишки. Девушки-отродья, такие красивые, такие сахарные, рожать не могут. Разве что у обычных городских баб такое дите раз в десять лет появится, и, если поблизости Учитель есть, он его к себе тащит. Бывает, что баба-то, городская-то, так сильно свое отродье любит, что от всех его скрывает. Годами, бывает, прячет. Личико дрянью всякой мажет, волосья клочьями стрижет, одевает в грязный мешок — это чтобы, значит, красоту-то скрыть. А потом, глядишь, помрет баба, или люди дознаются — и все, конец детенышу. Если Учитель не успеет.

Некоторые, особо крепкие, бывает, и сами выживают. Вот Тритон, например, пять лет на старой верфи у океана жил. Люди-то там не ходят, там после Провала одни развалины, в песок ушедшие. А он, значит, жил. Прямо как Петрушка — тот тоже ведь один-одинешенек на всем белом свете. Но Петрушке полегче, конечно: он же не отродье, за ним никому охотиться в голову не придет. Еще и кусок хлеба когда сунут особо сердобольные тетки… А так-то, одному-то, ух — плохо, должно быть. Если бы Петрушка так-то, дак звереныш бы вырос, право слово. А Тритон ничего, веселый. Шалаши вот строить научил дурачка. Угощает всегда, если что вкусное у него есть. Они вообще добрые, отродья-то. Не жадные. А ведь, вроде, от гонений таких должны ого-го как людей ненавидеть. А они еще и лечат иногда. Петрушка сам видел, как Жюли в городе хроменькую Зоську к себе подозвала: пять лет девчонке, а с детьми ее играть не берут — бегать не может, одна ножка короче другой на целую пядь. Так Жюли ей свою маленькую руку на ножку-то положила, погладила, наклонилась, подула — и Зоська как пошла!.. Сначала чуть не грохнулась, с непривычки-то. А потом приноровилась, да бежать. И кричит: «Мама, мама, смотри!.. Я бегаю!»… Ну, Жюли, конечно, вмиг оттуда ускользнула: это дитё малое не поймет, откуда чудо, а взрослые-то сразу сообразят, кто это тут такими делами занимается.