Мираж - Хашогги Сохейр - Страница 13

Поговорили об Онассисе. Суждения отца были на редкость глубокими и верными, хотя и не вполне свободными от горькой зависти. Впрочем, Омар дал понять, что разговор можно будет продолжить во время обеда.

— Расслабься, приведи себя в приличный вид. — Это означало совет переодеться в тоби. — Пойди поздоровайся с матерью, потом зайди на минуту к Ум-Юсеф. Да, и не забудь о своей младшей сестре. Она давно с нетерпением высовывается из женской половины и при каждом дуновении ветра спрашивает, не ты ли это приехал.

Малик страшно соскучился по матери и сестренке, но опасался, что во время визита вежливости ко второй жене отца будет стесняться и неловко себя чувствовать. Эта женщина была всего на несколько месяцев старше Малика и недолюбливала своего пасынка. Но его опасения были напрасны: после рождения сына мачеха была, на седьмом небе от счастья и весьма сердечно встретила Малика. Ребенок давал ей почетное право именоваться «Ум» — «мать», Ум-Юсеф — мать Юсефа.

«Родив сына, — с горечью думал Малик, — эта женщина упрочила свое положение и оттеснила на второй план мою родную мать».

— Ты, конечно, хочешь поздороваться и с Амирой, — пробормотала мачеха. — Думаю, она у себя в комнате. Господи, как я глупа, ты же прекрасно знаешь, где она может быть.

Малик взбежал по знакомой лестнице и на западный манер постучал в дверь. Сначала он не узнал стоявшую на пороге женщину.

Без сомнения, Амира оказалась истинным цветком пустыни, ждущим первого дождя, чтобы распуститься с дивной красотой. Когда Малик год назад уезжал, сестра только обещала сбросить с себя мальчишескую угловатость девочки-подростка, но сейчас перед ним стояла настоящая красавица.

— Это ты, сестренка? — задал он глупейший вопрос.

— Ну кто же еще, дурачок? — ответила Амира и кинулась на шею Малику. Как его дела, как выглядит Марсель, как показался брату аль-Ремаль — казалось, ее вопросам не будет конца.

— Фарид говорил с тобой? — Малик сумел-таки вставить слово. — О своих планах насчет малышки Лайлы? Бестактность эта была вполне простительной: до молитвы оставалось слишком мало времени, по радио уже передали предупреждение, что час ее близок.

— Да. Давай встретимся в саду после ужина и поговорим.

— Ладно. Да! Я только что познакомился с нашим новым братом.

— О, он такой хорошенький, настоящая прелесть! А ты заметил амулетики?

— Да.

Обычай украшать пеленки ребенка многочисленными амулетами-оберегами был широко распространен, но для образованных людей он стал ничего не значащим ритуалом.

Всерьез воспринимать эти знаки могли теперь только темные, охваченные предрассудками крестьяне. Упоминание об амулетах было камешком в огород второй жены отца.

— Ты видишь, с кем мне приходится здесь жить, — пожаловалась Амира, — но в последнее время она переменилась и стала более приветливой. Ну все, иди, мы поговорим позже.

Малик поспешил к себе, снял костюм и ботинки и переоделся в тоби и ременные сандалии. По радио уже звучал голос муэдзина, призывавшего правоверных на молитву. Растягивая слова, он повторял дважды каждую строку завета, кроме последней: Аллах всевелик.

Свидетельствую: нет бога, кроме Аллаха.

Свидетельствую: Мохаммед — пророк Аллаха.

Спешите на молитву. Спешите к спасению.

Молиться лучше, чем спать.

Нет бога, кроме Аллаха.

Темнело. Малик бродил среди олеандров и бугенвилий сада, с наслаждением вдыхая сладкий аромат и с улыбкой прислушиваясь к журчанию фонтана — символа богатства и благосостояния его отца. При этом Малик вспомнил давнюю известную историю о том, что, когда на землю их страны пришли американцы и англичане и начали искать нефть, правитель аль-Ремаля молился о том, чтобы из скважин вместо черного золота забила простая вода.

Наступали самые благодатные часы, которые Малик любил больше всего — сумерки, предшествующие ночи. Жара спала, горячий воздух поднимался к небу. Ярко сияя на фоне его бездонной черноты, мерцали божественным светом звезды. Во Франции много чудес, но ни одно из них не могло сравниться со звездами аль-Ремаля.

— Это ты, братец?

— Ну кто же еще, дурочка?

Смеясь, Амира вышла из темноты и взяла Малика за руку.

— Я очень скучала по тебе, — просто и сердечно сказала она.

— А я по тебе, — признался Малик.

— Сомневаюсь, что у тебя было время скучать. Должно быть, твои дни были очень заняты, я уж не говорю о ночах.

— Дни — да, но мои ночи, боюсь, были слишком одинокими.

— Прости, брат, я не подумала. Наверное, я просто ревную.

— Ревнуешь?

— Нет, скорее это зависть. — Амира подняла глаза к небу, но света звезд было слишком мало, чтобы разглядеть выражение ее лица. — Иногда я думаю, что отдала бы все на свете, лишь бы оказаться на твоем месте.

— Чтобы, как рабыне, тянуть лямку на Онассиса?

— Не знаю. Но я хотела бы оказаться во Франции и делать то, что мне хочется.

— И чего же тебе хочется?

— Этого я тоже не знаю. Я бы хотела учиться, В настоящей школе.

Она всегда хотела учиться, но теперь в устах повзрослевшей Амиры это желание прозвучало настолько серьезно, что Малик пришел в замешательство. Его сестра всегда была необыкновенной девушкой. Вспомнив тот страшный день на площади у тюремной стены, Малик был вынужден признать, что тогда Амира сумела сохранить мужество и вселить его в своего павшего духом брата.

— Помнишь, я как-то сказал тебе, что в один прекрасный день ты, возможно, покинешь аль-Ремаль? — спросил Малик.

Амира сделала нетерпеливый жест.

— Это мечта. — Она махнула рукой. Взошедшая луна высвечивала силуэты финиковых пальм. — Нянюшка Карин до сих пор со мной. Мы вместе учимся. Она заказывает книги из Лондона, и половину их оплачиваю я. Фарид дает нам уроки математики.

— А что по этому поводу говорит отец?

— Ну, ты же его знаешь. Он, конечно, настоящий динозавр, но время от времени не чурается просветительских идей, особенно если это сулит какую-то выгоду. Я сумела убедить его, что времена меняются и что образованная жена — более ценная жена.

Некоторое время Малик размышлял над словами сестры.

— Мне кажется, что сейчас отец вряд ли думает о твоем замужестве.

— Наоборот, думает, и почему бы ему не думать?

— Он говорил с тобой об этом?

— Он не говорит о моем замужестве, но оно его заботит.

— У него есть кто-нибудь на примете? — Сам предмет разговора вызывал у Малика все растущее удивление.

— Мне кажется, у него на уме несколько женихов. Частенько он делает довольно прозрачные намеки — похвалит одного, поругает другого — и смотрит, как я воспринимаю его слова. Но прямо он ничего пока не говорит.

Малик испытывал странное чувство, что от него ускользает само время. Это же просто немыслимо, невозможно — обсуждать с Амирой ее замужество. Ведь это же та самая девочка-подросток, норовящая ударить по мячу, который Малик гонял по саду со своими двоюродными братьями, используя вместо ворот вот эти две финиковые пальмы.

— Об этом еще рано говорить, — пробормотал он, стараясь припомнить, как полагается вести себя в таких ситуациях старшему брату. — Ты еще очень молода.

В душе Малик понимал, что это говорит не он, а другой Малик, проведший год во Франции. В действительности отец мог сосватать Амиру хоть завтра.

— Я не хочу выходить замуж, — проговорила Амира, — но я должна это сделать. Я не хочу покидать этот дом, но мне придется оставить его. Я хочу учиться в Европе, но не смогу. — Смысл фразы был грустный, но голос… Это был голос своенравной девчонки, которая, переодевшись мальчишкой, управляла автомобилем… Но при свете луны было видно, что по щекам Амиры текут горькие слезы безысходности. — Я не хочу выходить замуж против своего желания, — продолжала девушка. — Я не хочу быть такой, как мама. Как Лайла. И со мной это никогда не случится!

— Конечно, сестренка, — постарался успокоить Амиру Малик, хотя упоминание о Лайле больно резануло его по сердцу. — На все воля Аллаха. Когда-нибудь появится человек, с которым ты будешь счастлива разделить свою жизнь.