Мираж - Хашогги Сохейр - Страница 60

— Нет, — ответил Малик. — Поехали.

Амира, чтобы задержать отъезд брата, просунула голову в окно машины. Женевьева, откинув с лица чадру, улыбалась, к неописуемому удивлению Амиры.

— Вы, должно быть, Амира, — сказала Женевьева по-французски. — Я так хотела с вами познакомиться. Но, кажется, — она махнула рукой в сторону дома, — я приехала не в самый удачный момент.

— О, Женевьева, это ужасно. Я чувствую себя так неловко, мне просто стыдно.

— Это не ваша вина. Такова моя жизнь. — Улыбка стала печальной. — Я на всех произвожу ужасное впечатление.

Выражением лица девушка напомнила Амире Филиппа. Она поняла, что ей нравится Женевьева. Увидятся ли они когда-нибудь снова?

— Возвращайся в дом, сестренка, не принимай близко к сердцу мои проблемы. Поехали, кузен.

— Au 'voir, petite soeur[7], — попрощалась Женевьева.

Машина скрылась из глаз.

Проводив автомобиль взглядом, Амира оглянулась. Гости покидали дом так поспешно, словно спасались от пожара. Проходя мимо, женщины бормотали слова сочувствия.

Тебриз, подумала Амира.

Тебриз и Карим.

Это было все, что еще поддерживало какие-то надежды. Всего остального Амира уже давно лишилась.

Побег

В Иране происходило что-то неладное. Амира почувствовала это сразу, как только они с Али прибыли в тегеранский аэропорт. Их встречал министр культуры Ирана и еще с десяток высокопоставленных чиновников, но гостеприимство было наигранным, а встречающие были явно озабочены отнюдь не прибытием высокого гостя из аль-Ремаля.

Возможно, неприятный осадок остался от того, что их с Али сразу плотно окружили накачанные парни в плащах и темных очках. Амира догадалась, что это агенты САВАК — тайной полиции шаха. Один из охранников проводил семью Али к веренице больших черных американских машин. Дверцу открыл шофер, по сравнению с которым Джабр показался бы школьником-переростком.

Агент САВАК сел рядом с шофером, достал сотовый телефон и, отдав шоферу короткий приказ на фарси, что-то сказал в микрофон. Кортеж машин тронулся.

Тегеран в принципе ничем не отличался от других больших городов, виденных Амирой, — те же каменные громады, вид которых несколько оживляли заснеженные вершины гор, высившихся на севере. В воздухе стоял густой желтый туман, от которого тускнели сверкавшие вечными льдами горные пики.

У Амиры заслезились глаза.

— Здесь что-то горит? — поинтересовалась она.

— Смог, ваше высочество. — Водитель говорил по-арабски с акцентом. — Если он вам не нравится, приезжайте сюда летом.

Водитель перевел сказанное агенту САВАК. Тот коротко рассмеялся. Город был плоским, как тарелка, и лишь северные пригороды плавно поднимались к подножию величественных гор.

Кортеж машин проехал в широкие, богато украшенные ворота, за которыми находилось множество разноэтажных построек. Водитель указал на дворцы, в которых жили племянник и мать шаха. Спрашивать, где находится дворец самого властелина, не было смысла — у входа в него высилась статуя самого шаха Ирана Мохаммеда Реза Пехлеви.

Снова цветистые речи встречающих, после чего министр культуры наконец передал дорогих гостей на руки мажордому, который повел их в апартаменты на втором этаже. Роскошью дворец, естественно, затмевал все, что Амира видела в аль-Ремале, но потрясли ее по-настоящему только постеленные везде персидские ковры ручной работы. Это была непреходящая красота, красота вне времени и пространства.

Горничная напомнила Амире о часе начала официального приема, назначенного на вечер. Амира кивнула. Прием будет прекрасным предлогом надеть на себя все имевшиеся у нее драгоценности. Когда служанка вышла, Амира высыпала из шкатулки на кровать бриллиантовые серьги, браслеты и ожерелья. Карим, играя, складывал драгоценности в кучки и время от времени, извлекая ту или иную вещицу, подносил ее к глазам и говорил: «Какая хорошенькая!»

Сейчас она в Тегеране. Через сорок восемь часов будет в Тебризе. После этого у нее, пожалуй, не останется в жизни ничего, кроме Карима и этих драгоценностей.

А может быть, в Тебризе ничего и не произойдет. От Филиппа было только одно письмо. Наверно, все это были пустые разговоры.

Что об этом думать? Все в руке Божьей!

Или нет?

— Какая хорошенькая! — в очередной раз сказал Карим, вытаскивая из кучки кроваво-красный рубин, принадлежавший некогда Марии-Антуанетте.

— Хотите икры, ваше высочество? — спросил красивый мужчина с седыми висками, бывший министром неизвестно чего, но имевшим отношение к нефти.

— Нет, благодарю вас, — ответила Амира. Огромный церемониальный зал дворца был буквально завален икрой. Амире казалось, что она уже запихнула в себя не меньше полфунта лакомства, которое она терпеть не могла.

— Мне кажется, что дворец сейчас — единственное место в Иране, где можно попробовать хорошую икру, — говорил между тем мужчина, — а ведь наша страна славится ею. Большая часть икры продается за границу. Недавно в Торонто я купил несколько баночек и, знаете, заплатил хорошую цену.

Амира уже в пятый раз слушала историю о том, что в Иране с трудом можно найти икру и уже в десятый раз кто-нибудь рассказывал о своей поездке в Торонто, Нью-Йорк, Лондон или Цюрих. Казалось, богатые иранцы изо всех сил налаживают контакты за границей.

Как всегда перед официальным визитом, Амира получила краткую ориентировку о стране. Она знала, что в Иране неспокойно, что народ мутят муллы-фундаменталисты. Но ни она, ни Али не собирались обсуждать эти вопросы на официальных приемах и встречах. В конце концов, они приехали сюда с культурной миссией — участвовать в восстановлении мечети в Тебризе.

Амира оглядела большой зал. Неужели все эти люди — богатые, могущественные, улыбающиеся и смеющиеся мужчины и женщины, защищенные армией, тайной полицией и американскими ракетами, — втайне трепещут перед кучкой дряхлых клерикалов, размахивающих Кораном? Может быть, поэтому копятся деньги на счетах в швейцарских банках и покупаются дома на Манхэттене, чтобы было куда улететь в роковую ночь на последнем самолете? А почему бы и нет? Амира припомнила, что царствующие особы из королевского дома аль-Ремаля, к которому принадлежала и она сама, ходили на цыпочках перед фундаменталистами.

В зале возникло какое-то волнение, и в толпе прокатился легкий ропот. В зал вошли шах и его супруга Фарах Диба. Они задержались, но причину опоздания присутствующим не объяснили.

При случайной встрече Амира ни за что бы не узнала шаха. На фотографиях это был красивый мужчина средних лет, в жизни же шах выглядел сгорбленным стариком с болезненной желтоватой кожей, Напротив, жена его Фарах в жизни была еще более ослепительной красавицей, чем на журнальных и газетных снимках. В свои почти сорок лет, родив четверых детей, она до сих пор выглядела, как кинозвезда.

Али и Амира были на приеме почетными гостями, но не самыми почетными в этой раззолоченной толпе, поэтому только спустя некоторое время они оказались лицом к лицу с шахиншахом и его супругой. С помощью переводчика шах и Али обменялись дипломатическими любезностями, и шах произнес короткую речь. После этого Амира поняла, что говорить больше не о чем и надо отойти в сторону.

Но вдруг заговорила Фарах:

— Так это вы родители Карима? Я видела его наверху со служанкой. Это будет настоящий сердцеед. Недаром мужчины-ремальцы славятся своей красотой.

Ничем таким ремальцы отродясь не славились, но Амира была тронута и очарована, как, впрочем, и Али. Даже шах поддался обаянию речи Фарах.

Еще несколько взаимных комплиментов, светский разговор о мечети в Тебризе, и аудиенция была окончена. Откуда ни возьмись возник американский посол и заарканил Али. Слово за слово, и скоро эта парочка уже вовсю обсуждала достоинства новых самолетов. Амира, утомленная перелетом и чувствовавшая свою ненужность на приеме, подумывала о том, чтобы улизнуть в свои апартаменты и лечь спать.