Апрельская сказка - Аллен Дина - Страница 27

— Правда? — усмехнулся он.

Дорис сердито вскинула на него глаза.

— Тебя это совсем не волнует?

— Нет. Мне это не показалось отвратительным. А тебе?

Невольно улыбнувшись, Дорис снова принялась исследовать стол.

— Я-то думала, что мне всегда везет! — с горечью сказала она.

— Потерять в раннем детстве обоих родителей — вряд ли это можно назвать везением.

— Но мне и тут повезло, меня взяла к себе тетя. Она была добрая, милая и очень меня любила.

А у этого малыша, который еще не родился, не будет ни доброй тети, ни даже нормальных родителей. Это было так печально! Она-то всегда надеялась... Вздохнув, Дорис стала пить чай.

— В сущности, все зависит от того, как к этому относиться, — продолжал Итан. — В отличие от тебя, Моника всегда считала себя очень невезучей. Ее родители умерли. А когда она попала к добросердечным людям, готовым любить ее, как родную дочь, то отвергла их заботу и предпочла страдать.

Дорис удивленно взглянула на Итана.

— Я заезжал к ним после того, как ты исчезла. Они переселились в Йорк. Уехали, оставив коттедж своей приемной дочери. Здесь они жили тихо, почти ни с кем не общаясь, и мы только от Моники знали, что это за люди. Как выяснилось, мы все заблуждались на ее счет, а значит, и о них могли судить неверно.

— А вы их осуждали?

— Да.

— Ты рассказал им о том, что произошло?

— Не все. И знаешь, это их не удивило. Похоже, все, что они делали для нее, воспринималось в штыки. Ей хотелось луну, не меньше, а звезды ее не устраивали. Они не были ее родителями, и она не желала считать их таковыми. Моника всегда относилась к ним настороженно, даже неприязненно, и позволяла всем вокруг считать, что с ней плохо обращаются. А это было совсем не так. Она никогда не навещает их, не звонит и не пишет.

— Я ее всегда очень жалела.

— Как и все мы.

— Мне казалось, что у нас много общего. Что эту связь нельзя разорвать. Но при этом я считала, что мне повезло гораздо больше, потому что меня любили. Она много раз проводила у нас школьные каникулы. Моя тетя ужасно баловала ее, пыталась сделать хоть что-нибудь, чтобы порадовать бедную девочку, которой так плохо живется дома.

— Ее приемные родители никогда не пытались защитить себя, оправдаться в глазах окружающих. Они просто становились все незаметнее и тише, и однажды просто уехали. Ты, Дорис, всегда и во всем видишь положительную сторону, а Моника, похоже, старалась найти отрицательную. Все это, конечно, я понял только потом.

— А что скажет твоя мать? Про ребенка? Ты ей сообщишь?

Итан загадочно улыбнулся.

— Непременно. Скрыть такую новость было бы очень неразумно с моей стороны. Если она узнает об этом от кого-нибудь еще... Моя мать очень... Я хотел сказать, властная, но это не так. Она обожает все организовывать, считая, что лучше всех знает, кому что нужно. Упоминать в ее присутствии, хотя бы вскользь, о своих пристрастиях весьма опрометчиво. Если это вызывает ее одобрение, матушка поставит своей целью во что бы то ни стало помочь. В противном случае лучше сразу забыть об этом. Я очень рано научился многое от нее скрывать. Знаешь, мне долгое время пришлось брать уроки игры на фортепиано — и все из-за того, что в пять лет я обмолвился о том, что люблю слушать, когда играют на пианино.

Дорис слегка улыбнулась. Чего он и добивался.

— Моему отцу пришлось играть в гольф. Мать считала, что ему это идет на пользу. В результате мы довели искусство скрывать свои мысли до совершенства.

— Вот почему ты такой замкнутый. И притворяешься холодным и бесчувственным.

— Это постепенно вошло в привычку. Не знаю, как и когда во мне произошла перемена, но это случилось. До встречи с тобой моя жизнь была ужасно унылой. Никаких свежих, талантливых рукописей. И ни одна женщина не возбуждала моего интереса — к вящему неудовольствию моей матушки. Потому что, как это ни странно, она давно мечтает о невестке. Хочу предупредить тебя: узнав о ребенке, она буквально обрушится на тебя со своей заботой. Попытается все организовать так, как надо.

— Но ведь я ей не нравлюсь, — возразила Дорис. — Наверное, ей не будет дела и до моего малыша.

Итан лукаво улыбнулся.

— Эти мелочи не имеют ровно никакого отношения к действиям моей матери! Ею руководит Долг! И она тебя полюбит, — мягко добавил он. — Увидишь, она тебя же и обвинит в том, что ты тогда, в кухне, не дала ей отпор, — сказал он, улыбаясь уже совсем по-другому. — Да и меня тоже, — почему не сразу разобрался, что Моника за человек. Даже Норман окажется в чем-нибудь виноват. Мама замучает тебя своей добротой. И наверное, организует свадьбу.

— Нет! — ужаснулась Дорис.

— Хочешь, давай убежим? Туда, где она не сможет нас найти.

Слезы снова выступили на глазах Дорис, и, всхлипнув, она покачала головой. Итан ласково притронулся к ее руке, но девушка тут же отдернула ее.

— У меня такое чувство, — прошептала она, — будто вся моя жизнь была ложью. Словно я перестала быть личностью.

— И поэтому ты решила сбежать. Начать все сначала на новом месте.

— Ты угадал. — Ее глаза были так же безжизненны, как и улыбка.

— И чем же ты собиралась заняться?

— Не знаю. Пошла бы в бортпроводницы или агентом в туристическое бюро. — Дорис говорила без малейшего воодушевления, и было совершенно ясно, что это только слова, за которыми ничего не стоит. Просто жалкая попытка создать видимость, что она не потеряла присутствие духа. — Я хочу наладить свою жизнь, но пока у меня не хватает на это сил. И поэтому я стараюсь занять себя чем-нибудь, хотя бы тем, чтобы убежать от тебя.

— Но судьба подложила тебе свинью, — ласково сказал Итан, пытаясь улыбнуться. — Я вернулся слишком рано.

— Я хочу, чтобы ты ушел, Итан.

— Потому что не можешь меня простить?

— Нет, — честно призналась Дорис, — потому что не могу простить себя. Я не должна была вступать с тобой в близкие отношения. Это было глупо. Неразумно. Ведь я тебе даже не нравлюсь.

— Так же, как я тебе?

— Мы едва знакомы. Ты не позволял мне узнать или понять тебя! Не пускал меня в свои мысли и чувства!

Однако это не помешало ей влюбиться в него.

— Да, но теперь я хотел бы, чтобы ты узнала и поняла меня.

— Теперь слишком поздно.

— Нет, не поздно. Я все равно хотел узнать тебя поближе, Дорис. Потому что из-за лжи Моники все с самого начала пошло не так, как надо. Но ты была нужна мне. С тех самых пор, как я увидел тебя в первый раз, меня, как сильным магнитом, потянуло к тебе. Я цинично уверял самого себя, что твоя необыкновенная привлекательность — просто товар, но это не помогало. Я хотел тебя, и все. В жизни не испытывал ничего подобного, даже не предполагал, что со мной может такое произойти. В чисто сексуальном плане, — сухо добавил он.

— Это верно.

— Ты тоже это почувствовала. И все еще чувствуешь. Между нами все время пробегает ток.

— Хватит об этом Итан! Мне все известно и без твоих ученых объяснений. Однако этого недостаточно!

— Знаю. Теперь знаю. — Он снова потянулся к ней через стол, но Дорис немедленно убрала Руку.

— Не трогай меня, пожалуйста.

— Но ведь мы могли бы попытаться получше узнать друг друга. Поговорить обо всем. Можем походить по театрам. Ты любишь балет? Или оперу?

— Оперу? — с ужасом спросила Дорис. — Она наводит на меня тоску.

— А если я признаюсь, что люблю оперу — мне конец?

— Не говори ерунды. Так ты ее любишь?

— Не очень, — с улыбкой признался он. — А балет?

— Ничего из этого не получится, Итан.

— Почему? Потому что я — живое напоминание о том, какую боль тебе причинила Моника? Если бы я тебя не совратил, ты не лишилась бы работы и не забеременела? Ты это имеешь в виду?

— Ах, Итан, ну почему ты такой бестолковый! Предположим, только предположим, мы узнаем друг друга и наши отношения продлятся дольше, чем ты предполагал, — но что потом?

— Значит, ты все-таки допускаешь возможность каких-то отношений?