Не будите Гаурдака - Багдерина Светлана Анатольевна - Страница 364

Эссельте глянула на проплывавшие под ними скалы и пропасти и нервно поежилась: не успей они ухватить Анчара, для совершения ритуала им не осталось бы даже трупа…

Олаф перехватил ее взгляд, нахмурился и предложил, задумчиво оглядывая ссутулившегося посреди Масдая ренегата:

— Связать бы его неплохо было…

— У него раненное плечо! — тут же возразила принцесса.

— Тогда я бы мог врезать ему легонько, чтобы лежал и не дергался, — тут же заметно повеселел и выдвинул другую идею отряг.

— Это бесчеловечно! — возмутился уже лукоморец.

— То неприлично, то бесчеловечно… как девицу на выданье везем… не дышите… не пылите… в глаз не бейте… — недовольно буркнул конунг, но кулак разжал. — Вот прокараулим, сиганет вниз, или еще чего придумает, похуже…

Усмешка на бледном, покрытом горячечными пятнами румянца лице ренегата говорила, что предположения отряга были не так уж далеки от истины.

Серафима зыркнула угрюмо на пленника и нахохлилась в сторонке. Воины нахмурились. Эссельте, чтобы скрыть неуверенность и волнение, принялась рыться в багаже, разыскивая перевязочный материал. Агафон выудил из рукава шпаргалку и принялся что-то бормотать и водить руками, умудряясь не отрывать взгляда от мелкого корявого почерка на пергаменте.

— Что это ты делаешь? — поинтересовался Олаф.

— Набрасываю на него такую же сеть, как они на нас во дворце, — ответил волшебник, прикусил язык, сплюнул, выругался, одарил отряга грозным взглядом и начал всё с начала.

Минут через десять с четвертой попытки заклинание было наложено надлежащим образом[192], и чародей, вздохнув так, словно кули с мукой таскал всё утро, опустился на ковер.

— Смирительная рубашка готова! — с чувством глубокого удовлетворения проговорил волшебник, упрятывая шпаргалку обратно. — Теперь он у меня чихнуть не сможет без разрешения, не то, что самоубиться!

Словно в подтверждение его слов, ренегат странно запыхтел и вытаращил глаза.

— Будь здоров! — добродушно пожелал маг.

Но пожелание его, похоже, сбываться не торопилось. Скорее, наоборот: сопение Анчара становилось с каждой секундой все более рваным и шумным, а глаза вытаращивались так, словно их что-то выталкивало изнутри.

— Да он задыхается!!! — первой поняла принцесса, метнулась к пленнику, захлопотала, расстегивая воротник, но от качественного обездвиживающего заклинания простым распусканием шнуровки было не избавиться.

— Притворяется, гад? — неуверенно предположил Агафон, но бледность атлана, быстро переходящая в синеву, и кулачки Эссельте, обрушившиеся на его спину, убедили мага в обратном.

— Абра-кадабра-гейт! — торопливо выкрикнул он, и лишенный магической опоры Анчар повалился набок, хрипя и хватая ртом воздух, точно хотел надышаться на десять лет вперед.

— Ну ты даешь!.. — покачала головой Сенька. — «Как они на нас во дворце…» Да спаси-упаси бы они на нас так…

Агафон оскорбленно насупился.

— Как могу, так и накладываю!.. Я вам, между прочим, боевой маг, а не психотерапевт!

— Ничего, волхв. Терапевтов психов много, а ты у нас такой один, — утешая, похлопал его по плечу конунг. — Так покараулим. Руками. Без магии. Ты ее на что полезное прибереги.

— Ну, ладно… — дал себя уговорить чародей и опустился на ковер рядом с сипящим и кашляющим ренегатом. — Руками так руками.

— А связать бы я его всё же как-нибудь бы придумал… Или привязать к чему-нибудь… или к кому-нибудь… — заметил конунг.

— Кстати, про привязку! — встрепенулся волшебник. — Вроде, где-то должно быть одно чрезвычайно действенное заклинание! Олаф, стой смирно! Сейчас я нашего союзничка к тебе прикручу!

— Нет!!!

— А чего это сразу «нет»?! Ты даже не спросил… — начал возмущаться Агафон, но не закончил.

Масдай шевельнул кистями, указывая направо, и возгласил:

— Вижу ровную площадку! Привал делать будем?

— Привал?.. — задумалась принцесса.

— Привал надо бы… — помялся калиф.

— Но мы торопимся! — воскликнул Иван.

— Ничего, поспешай с промедлением… и привалом… как говорил Карто-Бито, а за ним Граненыч… Масдай, давай на свою площадку, в самый раз… — вздохнул Агафон. — Война войной, а скромные человеческие потребности…

Ковер, не говоря ни слова, устремился к высмотренному пятачку, и через несколько минут его команда рассеялась по плоской, словно срезанной, вершине горы, собирая сухую траву для костерка. Иванушка остался охранять ренегата и вытряхивать из сумок запасы продуктов.

Анчар сидел на голой земле, навалившись спиной на камень и откинув голову. Если бы не нервно сжимавшие раненое плечо пальцы, можно было подумать, что он задремал.

— Хорошо, что нас теперь восемь… — пробормотал Иван, раскладывая сухой паек[193] путешественников на салфетке. — Каравай просто делить стало…

Нож со скрипом вошел в засохший до твердости камня хлеб, дошел до середины и застрял.

— …п-почти… — уточнил Иванушка, безуспешно силясь высвободить лезвие.

— Я… не буду… — прошептал за его спиной атлан.

— Как это — не будете? — обернулся лукоморец. — Вы не переживайте, продуктов у нас много, хватит на всех и надолго! Одного хлеба еще десять караваев! И колбаса есть копченая — и вроде, она даже еще не испортилась! А с сыра корочку можно срезать — и ничего заметно не будет!

По лицу атлана пробежала гримаса то ли боли, то ли раздражения. Его здоровая рука медленно сползла на землю и уперлась ладонью в мелкие острые камни, словно это была прибрежная галька.

— Не буду… есть…

Царевич с укором покачал головой.

— В вашем состоянии регулярное питание необходимо. Вам нужны силы. Ведь не собираетесь же вы…

Пораженный необычной мыслью, Иван осекся и потерянно моргнул.

— Погодите… Или вы… вы решили… заморить себя голодом?..

Практичная Сенька сейчас бы только хмыкнула и бросила: «Не успеет за четыре дня». Супруг же ее, выбитый из колеи тем, что кто-то даже не под влиянием импульса, но в здравом уме хочет лишить себя жизни, отложил каравай, больше теперь напоминающий пронзенный в бою щит, склонился над ренегатом и заглянул ему в глаза.

— Анчар, мы все здесь уважаем ваше упорство и верность… идее… какая бы она ни была… если вы считаете ее заслуживающей уважения… хотя это и полная человеконенавистническая ерунда… — сбивчиво заговорил он, — …но не понимаем. Правда! Как можно быть верным человеку… существу… которое на здоровую… чистую… холодную… трезвую, то есть… голову… рассудок… Ведь мы все слышали, как Земгоран признался, что он разрушил защитную линию с ведома Гаурдака! Это все равно, как если бы Гаурдак своими руками стер город с лица земли! Ваш город, Анчар! Атланский! И после этого вы остаетесь верны этому монстру?! Вы же не совсем еще пропащий! Вы набросились на вашего сообщника потому, что он обрек на смерть тысячи людей… и я не знаю, кто бы на вашем месте не набросился… и как можно было вообще не разглядеть, с кем имеешь дело… это слепым идиотом надо быть… Но это еще раз доказывает, что вы — нормальный человек, а не чудовище, как ваш хозяин!

— Избавитель… никогда не позволил бы… даже ради освобождения… — морщась и вздрагивая при каждом слове от боли, словно от невероятного физического усилия, не открывая глаз, пробормотал атлан. — Земгоран… обманул… Думал… если скажет… что Избавитель поддержал… Цель… оправдывает… любимая поговорка… Когда дело касалось спасения Белого Света… не знал жалости…

— Зачем Земгорану было вам лгать?! — развел ладони в бессильном жесте увещевания царевич. — Разве он вас боялся? Да поймите вы, что дав разрешение на уничтожение Атланик-сити, Гаурдак показал свое истинное лицо! Какие бы обещания он вам ни надавал раньше, это ложь! Дела — правда!

— И почему бы вашему так называемому Избавителю было не начать спасение Белого Света с сохранения города? — подошла в обнимку с ворохом прошлогодней растительности Эссельте.