Не будите Гаурдака - Багдерина Светлана Анатольевна - Страница 378

И дрогнуло тут женское сердце Серафимы. Но только собралась она пригласить окоченевающего миннезингера наплевать на этого драного ренегата и нырнуть под полог ковра, как солнце утонуло за линией горизонта, и в тот же миг лица застывших в кругу друзей озарились зеленым светом, ударившим из-под земли.

Люди в кругу охнули и непроизвольно отшатнулись, отворачиваясь и защищая глаза.

Сенька невзначай глянула на землю и присвистнула: все плато, насколько хватало глаз, было теперь покрыто не только россыпью камней всевозможных размеров и вычислениями Адалета, но и ярко светящейся золотистой сеткой, в ячейку которой не проскочила бы и мойва.

— Это сеть, про которую говорил Адалет! «Крест-накрест золотом расчерчено — ловить здесь Гаурдаку нечего!» — загорелись глаза у Кириана, а рука самопроизвольно потянулась к арфе — сочинять новую балладу, не иначе.

Не сводя напряженного взгляда с круга Наследников, за спинами которых снежная искристая дорожка теперь не просто текла — мчалась так, что огоньки ее сливались в одну широкую ленту — царевна дотронулась до сияющей сети. Пальцы ее прошли сквозь эфемерно-теплое нечто и утонули в пыли.

— Надеюсь, что это действительно сможет его удержать, — с сомнением нахмурилась она, подняла руку и глянула сначала на пальцы, будто удивляясь, что покрыты они грязью, а не золотом, потом на темную холодную землю, исчерченную всё такими же ровными и яркими полосками.

— Смотри, смотри, сейчас будет самое интересное! Я физию Анчара увидеть хочу, когда он поймет! — возбужденно прошептал менестрель.

— А я бы наоборот не хотела… — усмехнулась Серафима, но у творческих людей — свои понятия о границах разумного и достаточного, и бард, кряхтя и растирая затекшие и замерзшие конечности, поднялся и торопливо обогнул живое кольцо, чтобы оказаться лицом к ренегату.

А тем временем сияние, вырывавшееся из-под земли, всё увеличивалось в яркости и интенсивности, и уже не просто слепило — било по глазам, резало, кололо и кромсало, так что и Сенька, и бард вынуждены были прикрыть лица обеими руками, чтобы не ослепнуть. Окрасив шесть застывших в напряжении и зажмурившихся фигур в огуречный цвет, ядовито-зеленое свечение залило всё вокруг, придавая ландшафту пугающий налет нереальности и растворяя золотистые полоски защитной сети. Длинные черные тени раскинулись по сторонам, подобно лепесткам причудливого цветка. Обеспокоенная пропажей сетки, царевна наугад шлепнула ладонью по земле и впервые за минуту перевела дух с некоторым облегчением: ощущение мимолетной теплоты оставалось. Значит, сеть была на месте.

Простая идея пришла ей в голову, и царевна, оставив Масдая и отвернувшись, проворно переползла в ближайшую тень. Убедившись, что широкие плечи Олафа закрывают ее полностью, она обернулась к кругу и попробовала выглянуть из-под неплотно сжатых пальцев, но в то же мгновение всепроникающий свет заставил снова стиснуть веки. И поэтому всё, что ей оставалось, это отчаянно жмуриться, смахивать рукавом выступившие слезы и прислушиваться к происходящему.

Когда зеленый свет вспыхнул, топя окружающий мир в слепящем сиянии, Наследники и маг отшатнулись, руки их невольно дернулись к глазам, но закостеневшие от холода пальцы так просто было не разомкнуть — и живое кольцо удержалось.

— Не размыкать круг!!! — услышали они безмолвный рев Адалета у себя в головах. — Глаза закр…

— Добрый вечер, уважаемые дамы и господа.

Эссельте вздрогнула и ахнула: незнакомый теплый баритон оборвал крик мага-хранителя, словно заткнул ему рот.

— Извините за вторжение, ваше высочество. Незваный гость хуже гугня за столом, я понимаю, — несколько сконфуженно продолжил баритон, — но я вынужден был пойти на такие меры, потому что иной возможности пообщаться нам вряд ли представилось бы.

— Кто… вы? — шепнула принцесса.

— Я — жупел всех времен и народов, — с горькой усмешкой произнес баритон, — неудачник, выставленный на посмешище жадными до власти колдунами и правителями, невинный, погребенный в небытие на десять веков за свою наивную веру в людей …

— Гаурдак?! — гвентянка почувствовала, как холодная волна ужаса окатила ее с ног до головы, заставляя дрожать коленки и руки уже не от холода.

— Да, это мое имя, — грустно признал голос. — И, судя по всему, некий наш общий знакомый уже успел наговорить про меня с три короба, и даже догадываюсь, чего. Не удивлюсь, если мной у вас пугают детей.

— Н-нет, не пугают… — растерянно прошептала девушка. — Не везде… Кое-где уже не помнят.

Баритон меланхолично усмехнулся:

— Даже не знаю, что лучше: бесславие или забвение.

— Доброе имя! — внезапно выпалила принцесса, и сама испугалась собственной дерзости.

— Доброе имя — плод человеческой памяти, ваше высочество, — вздохнул баритон. — А что помнят о проигравшем? Только то, что расскажут победители.

— Зачем бы им было врать?! — потихоньку взяла себя в руки гвентянка и перешла в наступление.

— Чтобы оправдать свои действия, конечно, — словно забыв, что вопросы бывают не только экзистенциальные, с готовностью отозвался баритон. — Сложно придумать, наверное, какие грехи и пороки еще не навесил на меня ваш энергичный маг. Душитель младенцев? Ночной убийца? Прародитель лжецов? Сводящий с ума? Погубитель урожая? Похититель девственности?

— Пожиратель душ, — холодно подсказала принцесса.

— Даже так… — голос как будто растерялся. — Ну это уж слишком… даже для меня… Или даже для него?

— Зато правда, — высокомерно проговорила Эссельте и вскинула голову, давая понять, что разговор окончен.

— Судить, не зная правды — ах как это в духе людей… — невесело усмехнулся Гаурдак.

— И какая же у вас такая персональная правда, что отличается от правды Адалета и всех остальных? — обиженная обобщением за весь людской род, едко полюбопытствовала девушка.

— Очень простая, — словно не замечая ехидства, с готовностью отозвался баритон. — Я предлагаю людям всё, что они хотят — за совершено символическую плату, потому что бесплатного не бывает ничего, согласитесь, ваше высочество, а меня за это выставляют монстром.

— Символическую?! Душу у них высосать — это символическая плата?! — словно уличая завравшегося дурня, фыркнула гвентянка.

Баритон помычал страдальчески, точно от боли, и выдохнул:

— Ужас какой… Так вот что он про меня насочинял… — и, не давая собеседнице вклиниться с оправданиями или обличениями, торопливо заговорил: — Душа — это то, что делает человека человеком, отличая его, скажем, от коровы, семирука или обезьяны, но после смерти вещь ему абсолютно не нужная. Как, впрочем, и всё остальное. А исполнение желаний — при жизни, естественно — это то, что окрыляет его, наполняет радостью, счастьем и желанием жить…

Следующие несколько минут у него ушли, чтобы изложить теорию, однажды уже слышанную в пересказе Кириана. Но, тем не менее, задетая за живое пренебрежением к людской справедливости, Эссельте слушала и хмурилась, обдумывая, разбирая, сопоставляя по мере сил и возможностей.

И казалось ей или нет, но какой-то шепот — вроде бы даже того же самого бархатного баритона — постоянно зудел на грани слышимости, причем был это не один голос, а несколько, три или четыре. А еще похоже было, будто другие голоса, голоса ее друзей, отвечали ему, бранясь или что-то доказывая. И всё это сливалось в слабый гул, напоминающий больше жужжание роя шершней, разобрать в котором было невозможно ни единого словечка, и девушка, попытавшаяся было вслушиваться, махнула рукой и сосредоточилась на аргументах Гаурдака.

— …и никто из ваших убеленных сединами чародеев, мнящих себя эталонами мудрости, не может объяснить, почему исполнение желаний — плохо, и к чему трупу — хотя бы минутной давности, душа! — сочившийся убедительностью, как свежие соты — медом, баритон нашептывал интимно ей на ушко. — К примеру, вы, ваше высочество, страдаете оттого, что женщинам в вашей державе не дозволено изучать медицину. А кто-то еще мучается оттого, что не может стать купцом, солдатом или писарем. Так что в том плохого, если желания ваши будут сбываться? Объясните мне, люди!