Не будите Гаурдака - Багдерина Светлана Анатольевна - Страница 381

— Тонкий верблюд твоей организации… вряд ли принесет осам воздержания… финики… добавочного оазиса благочестия?.. — озадаченным эхом повторил Гаурдак и заработал снисходительную усмешку шатт-аль-шейхца.

— И человек, умеющий судить о красоте речи не больше слепого — о красках заката и восхода, берется рассказывать мне об удовольствиях? — словно не веря собственным ушам, вздохнул калиф. — Куда катится этот мир…

— Нет, я умею судить о красоте речи… — едва не сквозь зубы поспешил сказать Гаурдак, и еле удержался от того, чтобы добавить: «Там, где имеется красота, а не винегрет из несочетающихся слов!»

Но не добавил.

Волка кормят ноги, менестреля язык, а Пожирателя Душ — молчание и согласие, когда хочется рвать и метать. «Спокойствие. Только спокойствие. Лужи крови и горы трупов — это потом. А сейчас — спокойствие и надмирность. Я спокоен. Я абсолютно спокоен. Я абсолютно спокойно хочу придушить этого жирного борова здесь и… Стоп. Я спокоен… я спокоен… спокойствие и надмирность… я — солнце… я — туча… я — горная вершина… готовая обвалиться на башку этого… СТОП. Спокойствие и надмирность!!! Так, ладно… Вдохнули, выдохнули, улыбнулись… стараясь не скалиться чрезмерно на его горло… и совершенно спокойно…»

— …какой водонос, сын водоноса и внук водоноса, тебе такое сказал? — с высокомерием, способным вывести из себя даже святого, выговаривал тем временем Амн-аль-Хасс. — Тебя обманули. У тебя вкус к прекрасному как у метельщика или погонщика мулов, ущербный, как молодая луна, как сыр, оставленный в ларе с мышами, как…

Гаурдак мысленно подвинул Эссельте с первой позиции списка тех, чьи души пойдут ему сегодня на ужин, для успокоения нервов пообещал себе придумать несколько особенно болезненных способов отправить смертного в тот мир, откуда он сам только что пришел, и продолжил с притворно-скорбным вздохом:

— Может быть, ты и прав, о несравненный искусствовед жаркого Юга. Но если тебе не хочется удовольствий тела, то подумай о том, чтобы разделить со мною власть над миром! ЧтО такому выдающемуся правителю всего лишь одно королевство, пусть даже и самое замечательное на всем Белом Свете!

— Всё, что нужно мне на Белом Свете, — с меланхолией, достойной истинного философа, ответил Ахмет. — Какое мне дело до Вамаяси, Отрягии или Эйтна, если всё, что когда-либо заботило, интересовало и трогало чуткие струны моей души — это Шатт-аль-Шейх? Величественный Шатт-аль-Шейх, великолепный Шатт-аль-Шейх, благородный Шатт-аль-Шейх, удивительный Шатт-аль-Шейх — моя жизнь и судьба, моя любовь, моя страсть, моя печаль, если у него неспокойные времена, и моя отрада, если на земле мир и благоденствие!..

Голос калифа возвысился, побледневшие от холода щеки разрумянились, а губы дрогнули в мечтательной улыбке.

— …И кто, как не я, позаботится о нем, точно добрый отец о милых сердцу детях? И других детей мне не надо — ибо и у них имеются отцы, достойные своего звания и планиды. И как отец своего народа, я должен быть мудрым, дальновидным и рачительным хозяином в своей большой семье. Так что, даже если бы ты предложил мне что-нибудь такое, чего у меня не было и чего мне хотелось бы, поверить тебе было бы противно моему существу, как противен огонь дикому зверю. Нам не о чем говорить, Пожиратель Душ. Ступай в свою тьму и не показывайся больше: тебя тут никто не ждет, и никому не нужен ни ты, ни твои ядовитые речи.

— Но разве тебе, как отцу своего народа, свойственны эгоизм и равнодушие? — удивление звучало не то, что в каждом слове — в каждой букве. — Не убедившись собственными глазами, никогда бы не поверил в это!

— Что ты имеешь в виду? — нахмурился калиф.

— То, что ты счастлив сам, и народ твой благословляет свой удел под твоим правлением, о разумнейший из правителей Белого Света, еще не значит, что остальные люди счастливы тоже! — взволнованно воскликнул баритон.

— Гарун аль-Марун, мой достославный предок, чья мудрость сияла как солнце на небосклоне, превращая даже самую темную ночь невежества в радостный день просвещения, притененный легкими облачками познания, — важно проговорил шатт-аль-шейхец, — учил:

— Стихи? — брюзгливо скривился Гаурдак. — Лирика! Словоблудие! Рифмоплетство! Безответственное жонглирование буквами в то время, как несправедливость, бедность и обиды правят миром! И наконец, когда явился тот, кто способен принести удовлетворение и утешение всем, ты — только ты! — стоишь на пути, играя словами вместо того, чтобы помочь тем, кто нуждается в этом!

— Как — только я?.. — опешил Ахмет. — А как же…

— Твои друзья, услышав доводы разума, позволили мне выйти из заточения, — голос звенел укоризной. — Они осознали, что кроме меня никто и ничто не сможет принести счастье на Белый Свет. И теперь только твоя неуступчивая пресыщенность мешает приходу Золотого Века. Я ни в коей мере не тороплю тебя, о несравненный монарх экзотического Шатт-аль-Шейха, но ты подумай о том, что сотни тысяч людей могут навсегда остаться у разбитого корыта своей дрянной судьбы из-за тебя одного.

— Остался… я один?.. — растерянно произнес Ахмет.

— Да, — с сожалением выдохнул голос.

— Я один между тобой и Белым Светом?.. — отчаянно замер калиф.

— Да, — терпеливо подтвердил полубог. — Единственный из всех, кто всё еще верит глупым россказням, погряз в себялюбии и самолюбовании и не видит правды.

— И… в чем же правда?

На секунду Гаурдак потерял дар речи, разрываясь между двумя ответами: «Я уже раз семь тебе объяснял» и «А ты уверен, что не приходишься родственником гвентянской принцессе?», но усилием воли, достаточным для радикального осчастливливания небольшого города, изобразил спокойствие и надмирность:

— Правда в том, что мне противятся только те, кто не хочет видеть дальше собственного дворца и не заботится о других.

— Заботиться о других для правителя — не значит бродить по улицам и вкладывать нуждающимся в руки всё, чего бы им только захотелось! — жарко воскликнул калиф. — Ибо, как сказал однажды великий Гарун аль-Марун:

— И опять графомания и туманные идеи вместо простой и прямой помощи страждущим! — горько вскричал Гаурдак. — Если бы безучастных правителей ждала бы расплата за их деяния — а вернее, бездеятельность — по отношению ктем, кого им доверила судьба!.. Если бы было кому спроситьcних за годы, проведенные в бессмысленной неге за чтением заумных книжонок, как будто равнодушие и оторванность от реального мира для государя — в порядке вещей! В то время как сотни тысяч их подданных и подданных других горе-монархов перебивались с сухой корки на тухлую воду, в то время как стоило им лишь кивнуть — и нашелся бы кое-кто, готовый принести счастье и справедливость всем — и абсолютно бесплатно…