Не будите Гаурдака - Багдерина Светлана Анатольевна - Страница 407

Пожиратель подумал несколько секунд и уточнил:

— …Даже если бы они смогли.

— Мою душу… ты… не получишь! — сдавленно прорычал чародей.

— Это тебе так кажется, — одними губами улыбнулся полубог, и атлана бросило в холодный пот.

Но он не отступал.

— Ты можешь забрать… только душу… предложенную тебе добровольно!.. А я никогда…

— О, значит, ты не представляешь, что можно сделать с человеком, чтобы расставание с душой — по собственной воле, заметь — показалось ему наименьшим злом, — бархатистый баритон почти рассмеялся.

— Я… не боюсь боли!

— Значит, ты не знаешь, что такое боль, — приподнял брови Гаурдак. — А еще я могу сделать так, чтобы все шесть или сколько там десятков людей здесь, на плато, чувствовали то, что происходит с каждым из них. И прикажу Когорте заняться одновременно всеми вами.

— Болевой шок… — начал было Анчар, чувствуя, что в районе желудка зародился и стал стремительно увеличиваться в размерах тошнотворный ледяной ком.

— Я бы на твоем месте не рассчитывал на эту лазейку, — усмехнулся полубог. — Я тоже не в первый раз… экстренно изыскиваю подручные резервы, если можно так выразиться. И в ста случаях из ста получаю то, что хочу, хотя видал людей и покрепче тебя и твоих приятелей. Вообще-то, я не садист, и то, что сейчас придется сделать, не доставит мне удовольствия. Почти. И попорченный человеческий материал иногда бывает практически невозможно поставить в Когорту, что тоже минус… Но последнее слово, разумеется, за тобой. Ну? Я ведь не прошу заверений, признаний и речей — если, конечно, у тебя нет на это настроения. Всего одно слово, Анчар. Скажи его — и ты свободен.

Нежное сиреневое сияние, пронизанное ядовито-зелеными струйками, окутало пальцы Гаурдака, сплелось то ли в подобие плети, то ли косы, и потянулось к человеку. Волшебник почувствовал, как оно прошло через паутину кокона, одежду, кожу и коснулось обнажившейся вдруг плоти. Первая легкая волна боли — и даже, скорее, не боли, но обещания ее — прокатилась по ниточкам нервов, превратившихся для нее в широкую дорогу. Они затрепетали, как натянутые струны, готовые разорваться от малейшего прикосновения, тело его напряглось, сердце замолотило в груди, перехватило дыхание, липкий пот покатился по вискам, зубы стиснулись, отсекая вырывающийся вскрик…

— Всего одно слово, мой неверный зелот — и я прощу тебя, — сочувственно заглянул сквозь непрозрачную пелену в расширившиеся зрачки жертвы полубог.

Если бы атлан смог — и нашел, чем — его бы стошнило.

Ожидание боли часто ранит сильнее, чем боль, и ожидание смерти убивает вернее самой смерти, и любой здравомыслящий человек, не раздумывая, сделает всё, чтобы выжить, чтобы продолжить свое существование, какая бы цена за это назначена ни была. Ведь на то, чтобы придумать оправдание своему малодушию, у него будет вся жизнь впереди, а на то, чтобы понять, за что умирает — всего несколько секунд.

Анчар понимал это — и боялся. Боялся боли, боялся смерти, боялся того, что как бы добродетельно он ни жил, и как бы отважно ни умер, Белый Свет будет и дальше плестись своим путем, не заметив его гибели — как не замечал его существования, и раз так, то, может, так ему и надо, огромному, равнодушному, тупому, не понимающему, не сознающему и не ценящему… И что значит всего лишь одно слово по сравнению с тем, что его ждет — и о чем никто не узнает, кроме тех бедолаг, которых угораздило оказаться здесь вместе с ним? Но и им будет всё равно, потому что больше всего они будут заняты собственным благополучием, и собственной болью, и вероятно, почти все из них, не колеблясь, сдадутся на милость Пожирателя. И ради чего тогда всё?..

Но кроме всего этого — и многого другого, что вспоминать и обдумывать не мог он сейчас и не хотел, Анчар понимал и то, что не сможет переступить через себя, сказав Гаурдаку «да», как бы ни были сильны его страхи и сомнения, как не смог бы пройти сквозь скалу или отрастить щупальца, ибо даже самая крохотная мысль о согласии моментально натыкалась в его душе на несокрушимую стену, отлитую из упрямого монолитного «нет».

Нет — потому что нет.

Нет — потому что это невозможно.

Нет — потому что как бы он сейчас ни мучился, как бы далеко ни отбросил гордость и достоинство, как бы ни кричал, ни извивался и ни умолял прекратить — односложно или красноречиво — всегда оставалось бы одно единственное слово, произнести которое он не смог бы никогда.

Взгляд атлана обреченно устремился за спину полубога, лихорадочно пытаясь пробиться к ночи сквозь заполонивших небо яйцелицых. Ночи бесстрастной и вечной, ночи, последней в его жизни, вдыхая, впитывая, поглощая головокружительную бархатистую тьму, искорки звезд, узоры созвездий…

Глаза его расширились…

— Мне надоело ждать, — холодно проговорил Гаурдак, и хищные очи его вспыхнули расплавленным золотом, заставляя человека вздрогнуть. — Ну же? Одно слово!

Губы Анчара, запекшиеся и искусанные до крови, с трудом разлепились.

— Птичка.

— Что? — тупо сморгнул полубог.

— Две… птички.

— Ты думаешь, это забавно? — голос Гаурдака обжег, как жидкий азот, свечение вокруг его пальцев вспыхнуло ярким пламенем и рванулось к жертве.

Нервы-дороги человека вздулись разрывающей агонией, как река подо льдом в весеннее половодье, из горла вырвался крик, похожий на вой умирающего зверя…

Заглушенный ревом дикого пламени.

Осыпанный вдруг дождем пылающих перьев и лоскутов, Пожиратель захлебнулся их неповторимым амбре, захлопал себя руками по плечам, сбивая искры, яростно обернулся на серебряный звон выхватываемых мечей — и встретился взглядом с тремя парами огромных зеленых глаз.

— Чтоб я сдох… — только и успел выдохнуть он, прежде чем струя жидкого пламени ударила ему в грудь.

Вернее, туда, где была бы его грудь, если бы он остался на месте.

— Ищи его!!! Не давай ему уйти!!! Он где-то здесь!!! — проорал удивительно знакомый голос, и перед затуманенным болью взором атлана, загипнотизированного тройным изумрудным взглядом, откуда ни возьмись, предстал Агафон.

— Не волнуйся! — отозвался низкий рокочущий голос, от которого зачесались зубы и даже кости. — От нас со Змиуланией еще никто не уходил!

Исполинские крылья хлопнули, точно парус, поймавший шквал, его премудрие шмякнулся на Анчара, сбитый ударной волной, и горный змей, известный профанам больше как Змей-Горыныч, поднялся в воздух, радостно ревя в предвкушении битвы.

— Берегитесь летучих! — Агафон, вывернул ему вслед шею, рискуя сломать.

— Летучие, берегитесь! — прорычал змей, и залп из двух пастей прожег черный тоннель в набросившейся на него Когорте.

Остальные зашли сверху и обрушились на его спину и крылья, нанося глубокие раны голубыми мечами. Но второй Змей был тут как тут. Пристроившись в хвост первому, он — а вернее, она — несколькими точными огненными струями очистила пространство вокруг супруга — и завертелась карусель. Змеи летали по кругу, прикрывая друг другу тылы, одновременно уменьшая численность Когорты и загоняя под землю шептал, опрометчиво решивших использовать камни стихий. С тремя головами, оснащенными встроенными дивизионными огнеметами, это было сделать не слишком сложно.

До определенного момента.

Но оставшийся внизу чародей, не отвлекаясь ни на секунду, как ни хотелось бы, на кипевший над головой воздушный бой, поставил на скорую руку щит по границе расползшейся белой массы и кинулся рвать ее руками.

Потом выхватил из-за голенища нож.

Потом постарался проковырять хотя бы дырочку обломком ножа.

Потом выбросил обломок обломка и яростно скрипнул зубами.

— К-кабуча… — чародей растерянно оглянулся, зыркнул наверх, втянул голову в плечи и принялся нервно и быстро ощупывать фигуры, еле различимые под толщей паутины. — Ну и вляпались вы, ребята… И я с вами… если эту гадость очень быстро с вас не уберу… Эй?.. Это вообще кто?

— Я и Адалет! — выкрикнул атлан — но, похоже, наружу не вылетел даже шепот.