Пугалки для барышень. Не для хороших девочек - Вуд Даниэлла - Страница 17

— Значит, вы не хотите увидеть репродукцию Кранаха?

— Это что, шутка?

— Вы Ева?

— Вас кто-нибудь послал сюда, чтобы меня разыграть? Вы работаете вместе с Адамом? Может, вы с какой-нибудь радиостанции?

— Нет-нет, но ваши подозрения вполне обоснованны, ведь я действительно, судя по всему, попал в точку. Но это вовсе не розыгрыш. Это просто бросается в глаза, дорогая. Вы художница в яблоневом саду. Конечно, вам нужен Кранах. Разумеется, вы пишете яблони и яблоки. Мелкие красные яблоки со сладкой белоснежной мякотью, огромные зеленые шары сорта «Клео», карнавальные полоски оранжевого пепина. Да, особенно эти последние. Яблоки — ваше призвание. Чтобы это понять, вовсе не нужно быть гением.

— Ну давайте.

Он показал рукой на сгущавшиеся над домом тучи.

— Ну, хорошо, — сдалась Ева. — Но только на минутку. И покупать я ничего не стану, ладно? Это вы поняли?

— Вполне.

— Хорошо поняли?

— Absolument, — ответил он, протягивая Еве тисненую открытку.

История мирового искусства в семи элегантных томах в кожаном переплете цвета слоновой кости представляет собой идеальное приложение к изданию «Энциклопедия Атлантика». Вы интересуетесь конкретным художником? В «Энциклопедии Атлантика» вы найдете подробную информацию о жизни и времени, в котором жил этот человек, а также о его месте в истории. Но только «Мировое Искусство» может показать вам в цвете с помощью первоклассных иллюстраций те произведения, благодаря которым он завоевал себе место на страницах самой престижной энциклопедии в мире.

— Чушь, — произнес вдруг торговец.

— Простите?

— Ерунда, не так ли? Вот взять, например, меня. Лично я никогда не стал оскорблять вас такой низкопробной прозой.

Он веером разложил семь аккуратных на вид томов на столе Евы, словно сдавая карты.

— Загадайте картину, любую картину, — предложил он.

— Я хочу посмотреть только Кранаха.

— Прошу вас, загадайте любую картину. Любого художника. Любой эпохи. И я докажу вам, что любая картина, которую вы пожелаете увидеть своими глазами, найдется здесь, на этих страницах.

— Я уже сказала, что покупать ничего не собираюсь, вы напрасно теряете время.

— Времени у меня предостаточно. Подумайте. Дайте картине материализоваться перед вашим мысленным взором. И я покажу ее вам.

Она подумала о Кранахе.

— Ну что же вы. Это слишком легко. Я уже знаю, что вы хотите увидеть эту картину. Загадайте что-нибудь другое.

Она подумала об обнаженной Венере Урбинской Тициана, томно возлежащей на подушках, и сразу попыталась представить себе вместо нее Джоконду. Тициан слишком сексуален; торговец может понять этот вариант как фривольное предложение. И кстати, ему ни за что не угадать ее следующего фаворита — Леонардо да Винчи, хотя эта кандидатура напрашивается сама собой. Но обнаженная натура все время возникала у Евы перед глазами, отодвигая все остальное на второй план.

Торговец жестом волшебника взмахнул рукой над веером книг и выбрал один из томов. Страницы зашелестели, книга как бы сама собой открылась на нужном месте.

— О, Тициан. Великий был художник, не правда ли? Есть один чудесный лимерик, боюсь, не вполне пристойный:

Торговец сдержанно улыбнулся.

— Неплохо, правда? — спросил он и, поскольку вдруг побледневшая Ева молчала, продолжил: — От всей души надеюсь, что не обидел вас.

Еве припомнились женихи и невесты на картинах Шагала, летящие по воздуху мимо плачущих канделябров, она вспомнила лицо Фриды Кало под оленьими рогами, яблоню Климта. И каждую из этих картин продавец показывал ей на страницах своих книг.

— Ну, как вам мои аргументы? Вы купите этот комплект, юная Ева? Ценное пополнение для библиотеки любого молодого художника. Так вы согласны?

— Я не художник. Это мой отец художник. А я просто точу карандаши.

— Не может быть. Я видел, какой вы поставили натюрморт. Именно с такой композиции разумно было бы начать работу. Позвольте взглянуть на полотно.

Продавец энциклопедий скользнул мимо нее к мольберту.

— Ах, понимаю, — сказал он, увидев нетронутый холст. — Может быть, я смогу помочь?

Он взял палитру и выдавил несколько ярких червячков краски на ее затертую поверхность. Протянул палитру Еве и сунул кисточку ей в руку.

— Пиши.

— Я не могу, это просто нелепо.

— Пиши!

— Я не могу вот так взять и начать.

— Пиши. Просто пиши то, что видишь.

Она встала перед мольбертом и занесла кисть над полотном:

— Не могу. Я ничего не могу.

— Я думаю, сейчас ты поймешь, что можешь.

И вдруг кисть как бы сама собой потянулась к палитре. И Ева начала писать. Вначале медленно, словно преодолевая сопротивление внезапно сгустившегося воздуха. Затем все быстрее… Теперь кисть металась между холстом и палитрой без малейшего участия Евы, выбирая, смешивая и накладывая краски. Это сама кисть водила ее рукой, легко и ловко касаясь холста, кладя безупречные мазки то одной, то другой краской. Так просто, так уверенно. На глазах у Евы оживали ее видения. Та умозрительная картина, которую она создала в своем воображении, начала удивительнейшим образом перескакивать с кончика кисти прямо на холст. Как только краска ложилась на него, она сразу же высыхала и была готова принять на себя следующий слой.

Кисть все время набирала скорость, широко и смело раскидывая все новые и новые мазки в направлении от центра картины к ее периметру. Яблоки на холсте налились и созрели. А краски продолжали сами собой ложиться на холст. Ева впала в экстаз: все писала, писала и писала. А потом вдруг, совершенно неожиданно для нее кисть остановилась, застыв в миллиметре от поверхности. Ева видела: еще один единственный мазок зеленой краской, и картина закончена. Но кисть уже не слушалась ее, хотя завершение работы казалось таким возможным и близким. Кисть колебалась над самым краем полотна. Это было невыносимо. У Евы просто не было сил терпеть, ей захотелось крикнуть изо всех сил: «Хватит, я больше не могу!»

— Cherie, сначала сделай вот что. Подпишись здесь.

Вместо кисти торговец сунул ей шариковую ручку: она торопливо поставила свою подпись, и тут же схватила кисть, которая торопливо нанесла последний, изящный мазок, легонько прикоснувшись к тонкому изогнутому листочку на картине. Только теперь Ева почувствовала, как сильно кружится у нее голова. Она начала проваливаться в темную пропасть. А потом только падала, и падала, и падала. И последнее, что увидела в надвигающейся тьме, была улыбка торговца, его огромные белые зубы и проворно мелькнувший между ними кончик раздвоенного языка.

— Au revoir, cherie, — сказал он, склоняясь над потерявшей сознание Евой.

Разметав вокруг себя перепачканные кармином, лиственно-зеленой и серно-желтой краской волосы, она уткнулась лицом в стол среди фруктов: почти все они остались на своих местах. Только бугристая груша повалилась на бок.

Когда Ева пришла в себя, продавец «Энциклопедии Атлантика» и других роскошных изданий уже покинул ее дом. Но картина — ее картина — осталась! Она была прекрасна. Это была самая лучшая картина из всех когда-либо ею написанных. На ней были изображены яблоки ее мечты, и это было поистине идеальное, безукоризненное полотно! За исключением одной мелкой детали: на спелой кожице крутого бока оранжевого пепина имелся изъян! Она перевела взгляд на послужившее натурой яблоко на столе: оно было целым и невредимым. Ева бросилась к холсту, всматриваясь в фактуру нарисованного ею плода. Приглядевшись, она увидела на полосатой кожуре яблока белый след в виде полумесяца. След от зубов, обнаживший кусок мягкой, сладкой плоти.