Пугалки для барышень. Не для хороших девочек - Вуд Даниэлла - Страница 19

Я надевала скромную блузку, аккуратно причесывала волосы и садилась за раздвинутый стол, на котором стояли пластиковая солонка и перечница в форме двух сложенных в молитве рук. Еще на столе присутствовали бокалы, в которые его отец наливал из графина разбавленный апельсиновый сок. Мы слушали, склонив головы, как один из приемных детей читает застольную молитву. Другой, как мне говорили, совсем еще малыш, бился в спальне головой о стену, уже измазанную его же дерьмом. Через две закрытые двери мы слышали удары и вопли, похожие на крик кролика, попавшего в капкан.

— Не знаю, по зубам ли мне этот орешек, — грустно говорила мать семейства.

У волка есть когти

Но с его родителями я встречалась довольно редко. Слишком многое отвлекало. Бывало, он хлопотал по хозяйству, завернувшись в белую простыню, как Иисус, и распевал гимны из репертуара воскресной школы, заглушая вой мощного пылесоса, который мы брали напрокат в пиццерии примерно раз в две недели. Впрочем, он не чурался и других религий. Иногда, завернувшись в оранжевую простыню, он наводил чистоту в душе и туалете, распевая псевдобуддистские мантры. Однажды, когда я простудилась и лежала в постели, он явился передо мной в халате медсестры, взятом напрокат в театральной костюмерной, и увещевал меня шепелявым фальцетом до тех пор, пока я не выздоровела от хохота.

Чтобы повеселиться на халяву, мы красили волосы серебряным спреем и наряжались в стариковскую одежду, найденную в ящиках Армии спасения. Он вышагивал в вонючем, помятом в костюме, а я — в лавандного цвета платье в цветочек и фальшивых жемчугах. Мы театрально ковыляли, опираясь на трости, по автомобильным магазинам города и выпрашивали тест-драйвы у продавцов, которые выглядели слишком неопытными или слишком воспитанными, чтобы нас послать далеко и надолго. На зимний солнцеворот мы, взяв одеяла и свечи, отправились на местное кладбище, где читали друг другу вслух истории про вампиров, и цементный холод могил проникал в наши кости через ягодицы.

Но с течением времени все чаще и чаще мы стали оставаться по выходным дома и смотрели целыми вечерами на видео старое кино. Мы говорили себе, что изучаем историю нашей культуры. Мы перестали готовить и питались гавайской пиццей и чесночными хлебцами, которые в противном случае попадали бы в мусорный ящик пиццерии. По выходным, а часто и по будням, мы вставали поздно, и Гелфлинг лежала, мурлыча, между нами.

Каждый вечер я приносила домой два экземпляра газеты, чтобы не ссориться из-за кроссворда. Мы сворачивались на постели, тесно прижавшись друг к другу, как пара теплых носков.

Его день рождения остался у меня в воспоминаниях в виде цветных картин. Изумрудно-зеленые блестки на раскрашенных под Клеопатру веках какой-то девушки из театра и синяя шелковая рубашка парня с копной белых, как соль, волос. Моя красная клетчатая мини-юбка, из-под которой виднелись трусики каждый раз, когда я наклонялась к столу у бассейна, чтобы смешать коктейль. Струи ярких напитков, которые лились в бокалы, когда мы пили наперегонки, смешивая их в самых странных сочетаниях. Музыка была громкая и глупая, но от нее так и хотелось пуститься в пляс. Я напилась. Как и все мы. У меня кружилась голова, хотелось дурачиться и хихикать. И вдруг я осталась одна.

— Ах да, — сказала Клеопатра, заполняя мой провал в памяти. — Он ушел домой.

Рассерженная, сбитая с толку, я прошла несколько кварталов до нашей квартиры, пешком, без пальто, и немного протрезвела от ночного холода. Когда я добралась до дома, он сидел в темноте. Я включила свет и увидела, что он плачет. Его веки опухли и покраснели. Он был словно отравленный: глаза нефритно-зеленые, губы и щеки землисто-бледные. Но мне не хватило чуткости, чтобы испугаться.

Он стал кричать на меня:

— Почему ты прямо там с ним не перепихнулась?

— С кем?

— Почему бы тебе было не влезть на стол и не раздвинуть ноги?

— Что за чепуху ты городишь? — закричала я в ответ.

Он встал и подошел ко мне, но я не отступила. Я не заметила надвигающейся опасности. Я никогда не сталкивалась ни с чем подобным и не могла этого ожидать. Его кулак показался огромным, когда летел к моему маленькому лицу.

Лежа на диване, я долго не могла заснуть. Он спал на нашей кровати. Начало светать, а я все еще не спала, оглушенная, с прижатым к щеке пакетом мороженого гороха. Актер ненадолго проснулся и, спотыкаясь, вошел в гостиную. Он брел в темноте с закрытыми глазами, похоже, меня даже не заметил. Я смотрела, как он прицелился и помочился на телевизор, а потом убрался обратно в кровать.

Когда совсем рассвело, я очнулась от тягостного полусна, сжимая растаявший пакет ставшего совсем мягким гороха. Актер сидел на корточках перед телевизором, уже не наряженный ни Иисусом, ни буддийским монахом, но с достаточно покаянным видом и ведерком мыльной воды и губкой в руках. Он заметил, что я не сплю, но ничего не сказал, только продолжал убираться и вытирать пыль в гостиной, кухне и ванной, а я молча наблюдала за ним с дивана. Когда дом был убран, он побрился, принял душ и оделся чуть аккуратнее, чем обычно. Направляясь к двери, он, едва касаясь, поцеловал меня в щеку, и на меня пахнуло запахом шампуня от влажной пряди волос, коснувшейся моей носа.

Он накупил и принес домой вкусной еды. Сначала я отказывалась есть, как упрямый ребенок, не позволяя себя подкупить. Отрицательно покачала головой, когда он протянул мне шоколадки в форме божьих коровок в блестящей красной фольге и радужную рыбку в пластиковом пакете с водой. Я заплакала и сказала нет, когда он предложил мне полосатые носки с пальчиками и полную стеклянную банку крохотных резиновых динозавров, лиловых, оранжевых и желтых. Но я поддалась, когда он налил в ванну воды и добавил пену из флакона в форме гигантской бутылки шампанского. Я позволила ему приложить тампон с настойкой гамамелиса к распухшему синяку под глазом, а потом и почитать — по ролям, с разными акцентами — отрывок из «Снежной гусыни», так что я даже заплакала. Он уложил меня в чистую постель и лег рядом, а я все плакала, пока он целовал меня с головы до ног, и слезы были наркотиком, который действовал почти как любовь.

Я проспала весь день, а когда проснулась, на ужин была пицца и фильм «Национальный бархат» по видео.

— А вот и пирожок, — прощебетал он, в совершенстве подражая маленькой Лиззи Тейлор, и я засмеялась.

Конечно, произошла страшная случайность, но теперь все пришло в норму. На следующий день, в пригородной аптеке, которой я никогда не пользовалась, я приобрела плотный тональный крем, каким обычно пользуются женщины постарше. Я пользовалась им около недели, а потом жизнь пошла своим чередом, и все встало на свои места.

У волка есть шерсть

В момент нашей первой встречи шерсть у него была коротко подстрижена, но к тому времени, когда мы прожили вместе девять месяцев, она доходил ему до воротника рубашки. Шерсть была очень темная, только на затылке у него имелось ярко-белое пятно, где, по его словам, волосы потеряли память. Они были мягкие и блестящие, и я любила их поглаживать, когда мы смотрели телевизор, и ставить рожками, намыливая шампунем в ванной. Зимой я здорово обогнала его в игре «Эрудит» — наш никогда не кончавшийся матч разворачивался на стенке холодильника, и он пригрозил, что подстрижется, если я не откажусь от редких слов из двух букв, занимавших центральное место в моей стратегии. Не прошло и месяца, как мы снова сравнялись в счете.

На следующее утро после того, как он ударил меня во второй раз, он поглядел мне в глаза, положил голову мне на колени и заплакал. Я гладила и утешала его, запуская пальцы в плотный, темный мех его прекрасных волос. Поврежденная кожа на внутренней стороне моих губ напоминала по вкусу сырое мясо, когда я ощупывала ее языком. Я все еще чувствовала вкус крови.

Тем вечером я пришла домой позже, чем обычно. Я не могла сослаться на уважительную причину, на срок сдачи работы: просто мне нужно было наверстать время, потраченное на долгий сон по утрам и обеденные перерывы, когда я приходила к нему домой в середине дня. В тот раз, когда я пришла, в квартире царили темнота и сладкий запах раздавленных ягод можжевельника. Я включила свет и увидела улику — пустую бутылку от джина, оставленную на столе.