Падший клинок - Гримвуд Джон - Страница 8

— Что?

— А вот и ответ пришел.

— Какой еще ответ?

— Да я уж собрался спросить, все ли у тебя в порядке.

Когда Родриго встретил Темучина, тот, в доску пьяный, просил милостыню на улице. За два года Темучин из уборщика поднялся до сержанта. Он предпочитал сражаться без правил, много пил и всегда платил свои долги; отряд уважал его за эти качества или, по крайней мере, держал любые возражения при себе.

— Все здесь?

— Один болен. Я заменил его.

Темучин указал на мужчину с крысиным лицом, одетого в халат. Поверх халата был напялен такой грязный жилет, что в безлунную ночь его владелец будет просто незаметен. За плечом у мужчины висел композитный лук и колчан стрел. Капитан уже много лет не видел стрел такой формы. Взглянув внимательнее, Родриго приметил характерный разрез глаз мужчины.

— Я могу найти кого-нибудь еще.

— Не нужно.

Монголы держали в городе фонтего, торговое представительство, где действовали монгольские законы. И как все остальные народы, они порождали полукровок.

Родриго взял вяленую рыбку и принялся жевать. Ему захотелось вина, смыть послевкусие, но единожды поддавшись соблазну выпить, он не сможет остановиться.

Атило иль Мауросу не меньше шестидесяти пяти. Его имени нет в Золотой книге, перечне благородных, имеющих право восседать в Совете. Более того, он даже родом не из Серениссимы. Он говорит на итальянском с андалузским акцентом.

— Найди мне вина, — распорядился Родриго.

Темучин с сомнением взглянул на него, но все же отправил солдата за новым кувшином.

Родриго наполнил бокал на низкой ножке, на котором поблекшие святые казались призраками, и вернул кувшин:

— Отдай остальным.

— Старший…

— Ладно. Хорошо. Пусти его по кругу. Но если кто-нибудь напьется, я его выпорю. А если кто-нибудь погибнет из-за пьяного дурака, я его повешу. Убедись, что они это понимают.

Мужчины выслушали, но все равно наполнили свои кружки.

— Лодки готовы?

Разумеется, лодки готовы. Лодки всегда готовы. Но Темучин все же удостоверился, прежде чем коротко кивнуть капитану и спросить, не нужно ли чего-то еще.

«Чего-то кроме головы Атило на пике?»

В кабинет наверху, занятый капитаном Доганы, вела пожарная лестница, и сейчас перед ней на коленях стояла полная женщина. Ее, полагал Родриго, можно и уложить без особого труда. Мария была женщиной Темучина и неофициальной служанкой на таможне.

Широкие бедра, большая грудь. Грудь колыхалась, когда женщина двигалась по комнате, зажигая свечи. У нее даже почти все зубы сохранились. Она повернулась, все еще сидя на корточках, и Родриго увидел темное пятно между ее бедер.

— Желаете еще чего-нибудь, мой господин?..

— Нет, — бросил Родриго.

Он желал Десдайо. А кто нет?

В углу стояла пара точильных кругов.

Один грубый, а второй очень тонкий, Родриго еще не доводилось видеть такого. Их общий вес велик, и раскрутить камни непросто, зато потом они крутятся намного дольше, чем одиночный камень. Родриго точил меч с привычной сноровкой, пока кончик и лезвие не стали достаточно острыми, чтобы резать кожу — обычный для моряков доспех.

Темучин постучал в дверь, когда пробило полночь.

— Старший, мы ждем приказа.

Сержант уже проверил оружие своих людей, но капитан Родриго проверил все заново. Если этого не сделать, Темучин здорово удивится.

После душной крепости ночь казалась еще свежее. Капли дождя стучали по листьям. Если повезет, дождь сменится мокрым снегом, летящим в лицо мамлюкам. Тогда людям Родриго будет проще незаметно приблизиться к судну.

Родриго, подставив лицо ветру, чувствовал на щеках злые слезы. Он проклинал себя за глупость и благословлял темноту. На его глазах Десдайо из балованного ребенка становилась молодой женщиной, отчаянно жаждущей свободы, которой все еще обладали ее юные кузины.

Разумеется, ему бы очень пригодилось состояние Десдайо. В его собственном доме царит разруха: жалованье в Догане меньше его расходов. И в то же время Родриго не лгал Десдайо, когда говорил, что любит ее. Ее, сбежавшую в дом другого мужчины.

В постель другого мужчины.

— Старший…

— Чего?

Две его лодки качались рядом на легкой зыби. Темучин держал крючья, сцепившие борта и не позволяющие лодкам разойтись. Почувствовав злость в голосе капитана, все замерли. А ведь сейчас та самая минута, когда Родриго должен отдать последние приказы — выбрать первую лодку, сказать людям, что именно он ожидает найти.

— Старший, особые приказы будут?

Родриго обыскал вместе с Темучином не меньше сотни судов, всяких, от мавританских галер и торговых парусников из Византии, до русских ладей и даже фелук, прибывших сюда из устья Нила. Так чем этот раз отличается от прочих? Сержант заслуживает хоть какого-то объяснения, понял Родриго.

— Девушка, с которой я знаком, выходит замуж.

— И все? — на лице Темучина отразилось отвращение.

— У них красное золото, — ответил Родриго. Как будто и не было последних слов. — Еще серебро мамлюков. Все указано в грузовом манифесте. Три леопардовые шкуры, небесный камень для закалки стали и сундучок с рубинами. Но меня беспокоит, что они скрывают. Я хочу сказать, уж если мамлюки не пробуют подкупить…

— Старший, можно я скажу кой-чего?

— Мне это вряд ли понравится.

— Не понравится, точно. Старший, забудь девку. Она просто дырка, смазливая там или нет. Нельзя хандрить перед делом. Верный путь к смерти.

Родриго ненавидел, когда Темучин был прав.

Лодки расцепились. Одна направилась навстречу ветру, к дальнему концу «Куайи», принадлежащей мамлюкам. Темучин вел отсчет, равномерно, будто шагая в полночь по площади Сан-Марко.

— Пятьдесят.

Родриго вытянул из кармана тяжелую перевязь, повесил через плечо и поправил на бедре. Венецианский офицер, ступающий на борт иностранного судна, обязан носить такую перевязь. Она превращала оскорбление, нанесенное офицеру, в оскорбление города. А оскорбление города есть оскорбление герцога.

Это упрощало работу.

— Сто, — продолжал Темучин.

— Пошли.

Весла толкнули лодку вперед, борт «Куайи» надвинулся и внезапно навис над люггером, будто угрожая раздавить его. Якорный канат, гудящий от напряжения, тянулся вверх. Там они и высадятся.

— Я пойду первым.

— Старший…

— Ты меня слышал.

Даже Темучин, поклявшийся защищать Родриго, не собирался оспаривать приказы, данные на поле боя. Когда капитан добрался до палубы, один из его людей со второго люггера уже стоял над мертвым мамлюком.

— Чисто сработано, — произнес Родриго.

Он подал знак, и остальные полезли на палубу.

— Хорошо, — сказал Темучин приглушенным голосом. — Ты и ты — к тому грузовому люку, ты — вон к той двери… Эй, ты, почему твой арбалет не заряжен?

— Сейчас, дай мне… — зашипел мужчина, лихорадочно взводя тетиву.

Секунду сержант свирепо глядел на него, но уже в следующее мгновение откуда-то сверху просвистела стрела, и злость сменилась потрясением. Темучин уставился на древко, торчащее из его груди.

— Снасти! — рявкнул Родриго.

Темучин упал на колени, кровь стекала по пальцам, прижатым к груди. Тем временем новый член отряда встал уверенно, вскинул собственный лук и замешкался:

— Живым или мертвым?

— Убей его.

Мужчина пустил стрелу в щель между досками «вороньего гнезда», в пах мамлюку-лучнику. Тот упал на палубу с глухим стуком. Ему следовало стрелять сразу, как только они высадились на борт, или, наоборот, дождаться удачной минуты.

— Лучше бы живым, — на губах Темучина пенилась кровь. — Тогда бы его прикончил один из этих ублюдков, за никчемность. Если мы оставим кого-нибудь в живых. Знаешь, он нам здорово подсобил. А то нас могли отыметь.

— Помогите Темучину встать.

Двое солдат исполнили приказ. Стрела была в ярд длиной, наконечник вышел сзади, у поясницы сержанта. Родриго убедился, что наконечник не отравлен, облегченно вздохнул и, не говоря ни слова, резко отломил оперенный конец.