Многоликое волшебство - Лебедев Дмитрий - Страница 3

— Не буду более мешать тебе, мой мальчик, — Валерий перестал терзать свою бороду и поднялся из кресла. — Тебе, да и мне, надо бы подготовиться к совету. — Он с поклоном направился к двери. Руффус остался один. Тяжесть утраты, о которой он почти было забыл, беседуя с чародеем, начала возвращаться, вытесняя все остальное. Он чувствовал, что не может более ни о чем думать, ничего делать. Единственное, за что он чувствовал безмерную благодарность Валерию (и это было удивительно): злости и ненависти, фактически, не было. Боль была чиста и не омрачена этими чувствами, способными лишь принизить скорбь по отцу. К ним, конечно, еще не раз придется вернуться, но сейчас они отступили, и в этом было огромное облегчение.

Из забытья принца вывели слова пажа, напомнившего о совете. Ни того, как он зашел, ни как спрашивал разрешения обратиться, ни даже как сам согласно кивнул, Руффус не помнил, но, видимо, все это происходило так, как и предписывается этикетом. Свою связь с окружающим он осознал только после того, как, поблагодарив пажа, встал и побрел в главный зал. По пути он всматривался в людские лица, с удивлением обнаруживая различия в их выражениях. Одни выглядели зло, в глазах таких светилась жажда мести. Другие застыли в напряженном ожидании: что же теперь будет. Третьи просто отводили взгляд, не желая, чтобы кто бы то ни было понял их мысли. Но почти ни у кого на лице не было простого и искреннего горя. Это больно кольнуло принца. Неужели никто не любил его отца? Неужели никто не хотел видеть в нем просто человека? Все либо ждали, либо опасались грядущих перемен — и все. На этом исчерпывался круг их интересов. В такой ситуации брату можно было только посочувствовать.

У входа в главный зал Руффус повстречал Серроуса.

— Мог бы и переодеться к совету, — холодно произнес тот. Эти слова неприятно резанули слух. Сам Серроус, действительно, был облачен в свое торжественное платье и выглядел почти величественно. Без сомнения, этот костюм соответствовал важности предстоявшего совета, но то, что, скорее всего, брат не заходил в покои отца, сильно задело чувства Руффуса, несмотря на все понимание им трудностей нового положения Серроуса.

Главный зал представлял из себя длинное помещение с высокими потолками, которых из-за скудости освещения никто не видел. Полы были застланы старинными, местами уже истертыми коврами. На дальней стене висел огромный герб бертийской династии. На боковых стенах — портреты бесконечных предков. Здесь, как нигде в замке, в каждой детали лучше, чем в зеркале, было видно, сколь далеки лучшие дни его рода. Все здесь было исполнено величия, но увы — былого. Нынешние владения бертийцев были столь ничтожны, что их ресурсов не хватало даже на одно лишь поддержание этого зала в должном виде.

В зале уже собрались все члены совета. Место под гербом впервые занял Серроус. Справа от него сидел Тиллий, верховный советник. Его возраст всегда был загадкой для Руффуса. По крайней мере на протяжении всей его жизни Тиллий нисколько не менялся. Слева сидел Грэмм, рядом с ним — сам Руффус, а напротив него — Валерий. Вот, собственно, и все члены королевского совета. Не хватает только отца… Интересно, а как теперь меняется или не меняется статус Руффуса? Раньше принцы обладали правом совещательного голоса. Теперь, очевидно, Серроус становился главой совета, а кем тогда становился или оставался Руффус? Стоит ли ему впредь ходить на заседания совета, если его голос всегда будет совещательным?..

Молчание, повисшее в зале, ощущалось почти физически. Сидящие за большим дубовым столом обменивались неопределенными взглядами, не желая брать на себя инициативу.

— Мы все скорбим по безвременно оставившему нас королю Гендеру Пятому, — начал величественно, но как-то отстранено говорить Серроус, словно речь шла вовсе не о его отце, а лишь о каком-то из предыдущих королей. Лицо его при этом стало постепенно обретать уверенность, голос креп. Даже осанка принца начала меняться, так что скоро ее можно было охарактеризовать словом «восседал». Сомнений не было, кому быть теперь наследником Гендера, кому руководить теперь вечными попытками бертийцев вернуть себе былое величие. От конкретных слов, произносимых Серроусом, Руффус отвлекся, воспринимая лишь общую канву: что надо отдать должное королю Гендеру, что дело всей его жизни не должно кануть в Лету, что Серроус попытается оправдать высокую честь быть главой бертийской династии и т. д. и т. п. Речь была довольно продолжительной, и, видимо, звучала вполне убедительно, но не чувствовалось в ней какой-то искренней скорби по отцу. Это был скорее первый камень в фундамент власти нового короля, нежели поминовение усопшего.

Оглядывая по ходу речи остальных членов совета, Руффус пытался понять по лицам, каковы теперь будут их позиции, какие интересы они будут отстаивать. Твердое, как будто высеченное из камня лицо Грэмма, чемпиона Гендера, было не только воплощенным столпом чести и беззаветной преданности увядающей династии и лично своему королю. Была в нем и простоватая, хотя и очень прагматичная, мудрость, в той ее форме, которая достигается не с помощью лучших учителей, а вырастает из жизненного опыта и осмысления ошибок. Он вряд ли будет сторонником резких и необдуманных шагов, осознавая их последствия и понимая выгоду Эргоса, а не только исходя из порывов и эмоций. Позиция Валерия была одинаково и ясна и неясна по своим целям, но так же будет сводиться к осторожности и не станет, по крайней мере, непредсказуемой. Все неожиданности могли быть связаны только с Тиллием. Его планы, речи, действия всегда были наиболее противоречивыми. Его истинные мотивы были столь же неясными, как у Валерия, но, в отличие от них — не были столь же последовательны. Если в отношении Валерия у Руффуса только возникали сомнения в его истинной преданности, то в случае с Тиллием эти ощущения перерастали в уверенность, даже несмотря на проводимую стариком внешне самую ортодоксальную, самую непримиримо-династическую политику. Вопрос стоял лишь в том, связаны ли его планы с восстановлением власти бертийцев, или же наоборот, он, подталкивая к открытому конфликту, рассчитывал на поражение? А тогда возникал естественный вопрос — кому он на самом деле служит? Вот и сейчас этот внешне серый и неприметный человек был явно готов подтолкнуть Серроуса к решению, которое будучи на первый взгляд правильным, все же вело к катастрофе.

Тем временем Серроус, закончив слово поминовения и оговорив процедуры похорон, обратился к совету с вопросом о ближайших действиях Эргоса во внешней политике. По тому, как изменились выражения на лицах советников, окончательно прояснились их позиции. Валерий и Грэмм заметно помрачнели, тогда как Тиллий оживился и тут же взял слово:

— Как справедливо подметил его высочество, мы не можем оставить без внимания данную акцию со стороны Строггов, даже вне ее связи с убийством нашего великого короля Гендера. И хотя справедливый гнев застит наши глаза, и все мы горим жаждой отомстить за нашего повелителя, здравый смысл и холодный политический расчет подсказывают нам совершенно то же решение. — Сморщенное и невыразительное лицо верховного советника умело загадочным образом преображаться в минуты произнесения речей. Его вдохновенные порывы вызывали у Руффуса глубокие сомнения, но трудно было не отдать должное его ораторскому искусству. Даже Грэмм, и до совета имевший свое сформировавшееся мнение, сам того не замечая, начал заинтересованно прислушиваться к словам Тиллия. — Если мы оставим без внимания происшедшее сегодня, а я лично считаю это возмутительной провокацией, то утратим всякие остатки уважения в глазах хаббадских граждан и сделаем, тем самым, невозможным наше возвращение на законное место. После этого останется только подавляющее превосходство в силах, и Строггам не будет представлять никакого труда разгромить нас, лишившихся моральной поддержки населения…

Дальнейшие его рассуждения о деталях предполагаемых действий большого интереса уже не представляли, потому как отвергнув саму его идею, правда не без труда преодолев ораторское обаяние советника, когда сами слова значат существенно меньше того, как они произносятся, незачем было вслушиваться в подробности. Гораздо важнее было понять, каким образом переубедить брата, на настроение которого как нельзя лучше падали созвучные ему речи Тиллия. Примерно те же мысли просматривались и у других советников.