Осенними тропами судьбы (СИ) - Инош Алана - Страница 120

– Вместе мы с нею скитались, – ответила Цветанка, с горькими всхлипами ловя руки Жданы и снова пытаясь расцеловать. – Одну постель делили, из одной чашки ели. А перед тем как разминулись мы, размолвка у нас вышла… По моей вине. Раз уж суждено нашим с нею путям-дорожкам разойтись навек, пускай хоть обид между нами не останется… Потому и хочу с нею увидеться и прощения попросить… Я и дальше бы за вами следом бежала, да только нутро моё болит – тяжело. Боюсь, подведут меня ноги, упаду. Помоги, государыня… Ты добрая, чудесная… Очень вы с Дарёнкой схожи…

Что делать? Повинуясь сердечному порыву, Ждана поднялась и откинула вверх своё сиденье, под которым скрывался ларь для дорожного скарба. Середина его передней стенки представляла собой вставку из сквозного деревянного узора, через отверстия которого в ларь проникал воздух, и задохнуться там Цветанке не грозило. Млада сказала, что хмарь совсем отбила ей чутьё; это прискорбное обстоятельство оказалось как нельзя кстати.

– Полезай сюда, – велела Ждана. – Главное – лежи тихонько, как неживая. Млада сейчас хмарью одолеваема, не почует тебя. Авось, доедешь как-нибудь. А вы, – обратилась она к сыновьям, – молчок! Младе об этом – ни гу-гу.

В последний раз прильнув к пальцам Жданы мокрым от слёз поцелуем, Цветанка забралась в ларь и свернулась калачиком, поджав ноги и обхватив себя руками. Гибкость и тонкокостное сложение позволили ей там легко поместиться, и даже осталось достаточно места, чтобы переворачиваться и менять позу.

– Благодарю тебя, государыня… Не забуду твоего добра вовек, – сказала она, прежде чем сиденье опустилось и скрыло её.

И вовремя, потому что уже спустя несколько мгновений вернулась женщина-кошка – вынырнула из сумрака с масляной лампой в одной руке и большой корзиной – в другой. Ждана уселась и закрыла подолом платья просвечивающий деревянный узор, за которым пряталась Цветанка.

– К себе домой сбегала, – пояснила Млада, забираясь в повозку и откидывая тряпицу с корзины. – Гостинцев вам от матушки Крылинки принесла… Хотела отваром разжиться, да у родительницы Твердяны готового не оказалось, а у других некогда искать было: надолго вас тут одних оставлять не хотела. Ну ничего, хоть родным белогорским воздухом подышала – и то полегчало малость. Давайте, угощайтесь… Да и я с вами вместе червячка заморю. Без отвара мне даже здешнего зверья нельзя есть – отравлюсь. Налетай, ребята! Моя матушка так стряпает – не оторваться…

Она оделила мальчиков ещё тёплыми, душистыми пирожками с сушёной земляникой. Проснувшийся Яр при виде незнакомки (или незнакомца, судя по мужской одежде?) поначалу оробел и прильнул к Малу, но ласковая улыбка и незабудковые искорки в глазах женщины-кошки вызвали на его лице ответную робкую улыбку, а увесистый пирожок, на изломе распространявший щемяще-сладкий дух летней ягодной истомы, окончательно расположил маленького княжича к ней. Малышу явно стало лучше: он уже не хрипел и не задыхался, а из его груди не рвался ужасающий кашель. К пирожкам прилагался черничный кисель – его мальчики уплетали, передавая друг другу единственную захваченную Младой ложку. Пристроенная на полу повозки лампа уютно озаряла их лица и зажигала в глазах Млады тёплые огоньки. Ждане вдруг до колюче-солёного кома в горле захотелось в Кузнечное – обнять матушку Крылинку и Зорицу с Рагной, благоговейно замереть под суровым взглядом Твердяны и почувствовать сердечное пожатие мозолистой руки Гораны, а потом прильнуть к стволу облетевшей яблони, под которой она впервые услышала горькие, выбивающие почву из-под ног слова: «Вам с Младой не по пути».

Две слезинки всё-таки скатились по щекам Жданы. Она поспешила их вытереть, чтоб сыновья не увидели, но от Млады свою печаль ей скрыть не удалось. Вместо слов утешения женщина-кошка просто протянула Ждане пирожок и крынку молока. Давно миновали те дни, когда их губы дразняще соприкасались, тепло дыхания смешивалось, а души и тела разлетались на тысячи опавших листьев в урагане близости; всё, что осталось теперь – это грустное, но светлое ощущение родства. Всё минувшее ушло в землю и дало жизнь новому и молодому. Но всё же первой, кто разбудил телесную чувственность Жданы, стала женщина-кошка, да и сердце познало счастливую горечь любви при участии дочери Лалады; с той поры княгиня Воронецкая взирала на жительниц Белых гор как на венец совершенства, и даже самые лучшие из мужчин – молодцы из молодцов, удальцы из удальцов – не вызывали в ней такого окрыляющего, щемящего и зовущего, чуть тоскливого и неустанного восторга.

Молоко нежно обволакивало горло, добрая выпечка матушки Крылинки насыщала желудок и лечила душу, а соль светлых слёз приправой оттенила вкус этой простой и прекрасной пищи. Хотелось надеяться, что всё же найдётся в Белых горах какая-то врачующая сила, которая не позволит семени Марушиной заразы прорасти и устранит угрозу, нависшую над человеческой сутью Яра. В корзине оставалось ещё немало вкусностей, но съесть больше ни Ждана, ни её сыновья были уже не в силах, насытившись до отвала. Поделиться едой с Цветанкой, которая, должно быть, пускала слюнки в ларе под сиденьем, пока не было возможности, но Ждана собиралась это сделать при первом же удобном случае.

– Продолжим путь, как только начнёт светать, – решила Млада. – Все устали – и лошади, и люди, и даже я. Спать, мои хорошие.

В качестве подушки она предложила Ждане своё плечо, а мальчики устроились на отдых, прислонившись друг к другу на противоположном сиденье.

Сколько воспоминаний всколыхнулось, когда Ждана вдохнула знакомый запах!… Млада всегда была пропитана благоуханием трав: от неё пахло полем и лесом, горной свободой, снежной свежестью, сосновой смоляной горечью, иногда – рыбой (уж очень женщина-кошка её любила и поедала в больших количествах). Терпко-утомлённая, живая и человечная нотка пота ничуть не портила этого белогорского вороха запахов. Ждане помнились шарики из душистых трав, которыми Млада постоянно натирала кожу после бани, устраивавшейся каждые три дня – благодаря этому от неё никогда не исходило тяжёлого духа нечистого тела. Устроив голову на плече женщины-кошки, Ждана робко просунула пальцы под тёплое укрытие её ладони. Млада не убрала руку. Её дыхание защекотало лоб Жданы.

– Спи. Ничего не страшись. До Белых гор осталось два дня пути, если не слишком часто останавливаться.

Давно Ждана не погружалась в такой непобедимо глубокий и тихий, как лесная чаща, сон. Незаметно, сами собою высвободились те чудесные крылья, не позволившие ей больно ушибиться при прыжке на ходу из повозки; лёгкие, как шорох полевых трав, и сильные, как поднебесный ветер, они подхватили её и понесли над лесами, полями, реками, озёрами, деревнями. Земля была озарена таинственным голубоватым полусветом, холодящая лёгкость окутывала Ждану и простиралась под нею шёлковой простынёй. Примерно в десяти вёрстах к северо-западу от того места, где стояла повозка, дремал городок Ожарск; откуда Ждане было ведомо его название? Лёгкая, как фата, печаль всезнания открылась её душе в этом дивном сне. Ждана знала, что спит, но не просыпалась… Она летела вдоль большой, наезженной дороги, на которую через каждые двадцать – тридцать вёрст были бусинами нанизаны деревеньки с постоялыми дворами и харчевнями для путников. Вдоль дороги частоколом росли берёзы, насаженные ещё по указу деда князя Вранокрыла… А это что за кучка народу у костра в придорожной рощице? На костре – котёл, на привязи – лошади. А, это охотники до чужого добра, любители пощипать путников. Нужно будет как-нибудь объехать подальше этот отрезок дороги… Вон и объезд… Но не тут-то было! И объездную, грязную и ухабистую дорожку, петлявшую сквозь редкий лесок с обширными проплешинами полян, держали эти лихие ребята: шайка общей численностью около сорока человек разделилась между основной и окольной дорогами. Куда тут путешественникам деваться? Куда ни кинь – всюду клин.