Осенними тропами судьбы (СИ) - Инош Алана - Страница 88

«Э, с какой стати твоей-то? Я её первый нашёл!»

Будь у неё силы, Правда раскидала бы этих озабоченных бородачей, как щенков… Тьма пещеры, треск огня, полынно-горькая сушь во рту – и слабость. Непреодолимая, мёртвая. Правду точно придавило огромной толщей воды, и она не смогла воспрепятствовать проникновению мужчины в своё тело.

Бородачи напились и уснули вповалку, где попало, а Правда попыталась разорвать путы. Превращение в кошку помогло: верёвки сначала больно врезались в запястья, а потом не выдержали и лопнули, как нитки. Даже в этой далёкой стране Лалада услышала свою дочь и послала ей силы…

Куда идти? Хродигер был разгромлен и убит. Отлежавшись в лесу и дождавшись заживления раны, Правда подалась наниматься к другому князьку. Голова уже шла кругом, и стало всё равно, на чьей стороне драться, лишь бы коварная обманщица-смерть передумала и вернулась когда-нибудь за ней, чтобы отвести в то пшеничное поле, к Военеге и дочке…

Война продолжилась – бесконечная, бессмысленная.

…Слизнув кровь с боевого топора, Правда погрузила пальцы в рану только что зарубленного ею воина и вымазала себе лицо, скаля клыки. С десяток врагов, заорав, бросились врассыпную, а Правда расхохоталась…

Тело не подводило. Болезни не приставали, раны заживали быстро, как всегда, только появилась небольшая полнота в талии. Правда грешила на сытную кормёжку и обилие хлеба и пива. Никакой слабости или головокружения, тошноты, болей и прочих неудобств она не испытывала – была здоровёхонька как бык. Смерть, казалось, забыла о ней. Но слова дочки: «Я приду к тебе», – вдруг всплыли в памяти. Сначала она не придала им значения: мало ли, что может привидеться на грани жизни и смерти, но сейчас…

Она лежала на краю обрыва под сухим деревом, а над ней раскинулась звёздная бесконечность. Под обрывом белел туман, а тишина казалась вкусной, как родниковая вода. Правде нужна была эта тишина, чтобы послушать. Приложить ухо к своему животу не получалось, поэтому она вслушивалась внутрь себя – в величественном молчании мерцающего небесного шатра.

Тук… Тук… Тук… Это ровно билось её собственное сердце.

Тук-тук-тук-тук… А это частило второе сердечко, чуть ниже.

Была бы она обычной женщиной или белогорской девой, о случившемся подсказала бы задержка месячных. Но дочери Лалады были наполовину людьми, а наполовину – кошками, и кровотечения у них не происходило. И вот – пока Правда раскалывала вражеские черепа одним ударом топора, вырывала прямо на поле боя ещё тёплые внутренности и для устрашения жрала их на глазах у остальных, внутри у неё жило крошечное существо. Кровь покрывала её с головы до ног снова и снова, зажившие раны превращались в шрамы, а в ней бились уже два сердца. И не имело значения, каким образом зародилось второе: это был самый лучший подарок, который Правда когда-либо получала. Она скиталась с одной войны на другую в погоне за смертью, а нашла жизнь.

«Доченька… Неужели ты простила мне ту стрелу? – думала Правда, и дыхание в осеннем воздухе вырывалось паром из её рта. – Неужели ты действительно решила ко мне вернуться… вот так? Спустя столько лет?»

Бродя вдоль обрыва, Правда вдруг услышала всхлипы. Устремившись на звук, она увидела девушку с растрёпанными льняными волосами, поглощённую каким-то горем – босую и в одной рубашке. Та сидела на краю обрыва, глядя в туманную глубину и дрожала всем телом от холода и слёз одновременно. Увидев Правду, она съёжилась и испуганно пискнула, затравленно отползая.

«Да не бойся, дурёха, – сказала Правда, скидывая свой плащ из кроличьих шкурок и кутая девушку в него. – Ты чего тут плачешь? Что у тебя стряслось?»

Девушка не сразу заговорила. Правда надела на её маленькие озябшие ступни свою шапку, а тонкие, почти детские ручонки принялась отогревать дыханием. Постепенно юная незнакомка убедилась в добрых намерениях Правды и решилась доверить ей свою беду – старую, как мир. Она забеременела без законного мужа, и родители выгнали её на все четыре стороны. Они мечтали спихнуть её замуж, а она вместо этого принесла в подоле ещё один голодный рот, который и без того большая и бедная семья не могла позволить себе кормить. Потому она и пришла сюда, чтобы покончить со всеми несчастьями одним махом.

«Дура! – рявкнула Правда. – Не вздумай это сделать! Нет ничего ценнее жизни. А ты теперь носишь в себе ещё одну!»

Белобрысая девушка – её звали Руной – снова сжалась в дрожащий комочек, а Правда пожалела, что вспылила и напугала её. Отказаться от подарка судьбы, сердце которого билось в ней?… Она считала это немыслимым преступлением, её ужасала и возмущала даже сама мысль об этом. А эта глупая девчонка не понимала, какое чудо в ней поселилось, и хотела разом погубить и себя, и его. Правда скрипнула зубами. Решение пришло само – выплыло из многолетней беспросветной тьмы, как яркая краюшка луны.

«А что отец ребёнка?» – спросила она.

«Он чужестранец, – всхлипнула Руна. – Позабавился со мной и сбежал. Я не знаю, где он сейчас…»

«Ладно. – Правда достала из-за пазухи сушёную рыбу, сунула девушке. – На, погрызи. На солёненькое-то ещё не тянет? Меня вот почему-то не тянет…»

Руна, вонзившая было зубы в тягучую и жесткую рыбью плоть, взглянула на Правду изумлённо и непонимающе. Та усмехнулась:

«Я не мужчина, хоть и воин. И так получилось, что я тоже… хм, в тягости. – И она приложила ладонь к животу. – Мужа у меня, как и у тебя, нет, да и не нужен он мне. Я сама, коли ты захочешь, могу стать тебе “мужем”. Я – дочь Лалады».

Правда рассказала Руне о своей родине и населяющих этот край женщинах-кошках. Она обняла девушку за плечи, а та заворожённо слушала.

«У нас спокойно, войн не было уже давно. Это благословенная земля. Я уже много лет там не была, но теперь хочу вернуться домой. Хватит, навоевалась. Признаться, я сама искала смерти, но этот ребёнок – знак, что я должна жить. В княжеской дружине восстанавливаться не хочу, да и не думаю, что меня примут обратно на службу. Ну, и не до службы будет какое-то время… – Правда снова задумчиво погладила себя по животу. – Но я гожусь на любую работу. Прокормлю и себя, и своего ребёнка. И тебя с твоим дитём. А если кто будет спрашивать, чьё оно – говори, что от меня. Только не губи себя, милая, а?»

Руна поёжилась под кроличьим плащом.

«Ты… страшная, – сказала она. – Вся изрубленная… Не поймёшь, то ли женщина, то ли мужчина».

«Вот дурёха ты, – беззлобно усмехнулась Правда. – Кто ж по внешности судит? Ну… шрамы – понятное дело. Воинов без шрамов не бывает. Любить тебя буду, как женщина, а защищать – как мужчина».

Руна задумалась. А потом вдруг спохватилась:

«Спасибо тебе за плащ… Тебе самой-то не холодно? Тебе ведь… беречься надо. Простудишься…»

«Не бойся, болячки ко мне не липнут, – улыбнулась Правда. – И раны заживают быстрее, чем на собаке. Но плаща нам, пожалуй, и на двоих хватит: он широкий».

Вскоре под сухим деревом потрескивал костёр, плащ был снова на плечах у Правды, но из-под него торчала также и белобрысая голова девушки. Ноги её по-прежнему грелись в шапке, а прищуренные водянисто-голубые глаза смотрели на пляшущее пламя. Взяв Руну за подбородок, Правда поцеловала её в прохладные, тонкие и смешные губёшки. Без особой страсти – скорее, устало и нежно. Просто захотелось. За сорок лет скитаний она перецеловала множество женских губ, и это ей порядком приелось, потому что никаких чувств за этим не стояло. А сейчас… Сейчас были звёзды над головой, тёмные голые ветки дерева, огонь. Запах сушёной рыбы, маленькие ножки в шапке. Руна щекотно ворочалась и возилась под боком, усаживаясь поудобнее.