Журнал «Если», 2002 № 04 - Диньак Жан-Клод - Страница 42

— Надо было — и разгуливали. Где Лешка?

— Нет Лешки.

— Как — нет? А Машка где?

— Ты, Костомаров, ля-ля будешь или из леса выбираться? — хмуро спросил философ. — Пошли. По дороге объясню.

— Да кто ты такой?

Философ тяжко вздохнул.

— Егерь я здешний… то есть тамошний… Когда вся эта заваруха случилась, и меня вместе с вами занесло. Удостоверение, что ли, предъявить?

Витька тоже вздохнул.

— Пойдем, — сказал он. — На хрена тут удостоверение.

— Вот и я так считаю.

— Фоменко жалко… Послушай, ты точно про Машку ничего не знаешь?

Философ помотал головой.

— Не скули. Насчет Фоменко еще ничего не известно. А Машка твоя могла остаться там.

Оказалось, что Костомаров прилично ушиб ногу и быстро идти не может. Философ покрутил круглой башкой. Но в любом случае быстро идти они не могли — темнота только и знала, что подсовывать колдобины и отполированные временем изгибы вылезающих из земли корней. Философ шел первым, Костомаров плелся за ним. Вдруг лес слегка осветился — в небо взмыла зеленая ракета.

— Ого! — сказал философ. — Совсем обнаглели. Интересно, сколько их?

— Нам бы до утра продержаться, — ответил Костомаров. — Я уже здешний костюм добыл, могу и днем ходить, а они, дураки, в камуфле. А ты?

— Я тоже по-здешнему хожу. Где вы с Фоменко столько времени пропадали? Я думал, не дождусь вообще никогда.

— А ты нас?.. — тут до Костомарова дошло. — Так это ты?.. На паперти?..

— Я. Меня Лешка научил.

— А?..

— Потом.

Философ привел Витьку туда, где поселился сам, — в сарай при мельнице. Дал дворовому псу обнюхать гостя, потом завел Витьку вовнутрь, соорудил ему ложе и сам повалился рядом. Выкопав в сене нору, пристроил туда фонарик и зажег ненадолго. Свет шел такой, какой мог пробиться, — слабенький, но его хватало и не было видно снаружи. Теперь они впервые смогли разглядеть друг друга.

— Как тебя звать? — спросил Витька.

— Феликс.

— Что так?

— Батька поляк был. Меня и в католичество покрестили… Ну, значит, из всей вашей компании ты один уцелел. А Лешка… Ну не было у меня тут ни шприцев, ни антибиотиков!

— Ясно…

— У него две пули в бедре сидели. Да еще — сам знаешь, что… Вот ты на сколько выпал?

— Откуда я знаю! Меня Фоменко спас — он раньше очухался, подобрал меня, оттащил от дороги, завалил сеном и сел ждать. Два дня караулил. А ему самому повезло: выпал, как ему кажется, всего часа на два, и потом голова полдня болела. А ты?

— Я? Черт его знает… Когда оклемался — оказалось, я себе чуть ли не окоп в полный профиль отрыл голыми руками и там сидел. А сколько просидел — сам не знаю. Мне потом Лешка объяснил, что это было выпадение… — Феликс посмотрел на Витьку, помешкал, но все же задал свой вопрос: — Ты тоже почувствовал?

— Страх, что ли?

— Ну, что-то вроде.

— Еще как почувствовал! А Лешка?..

— Лешка меня научил. Успел. Тут, говорит, еще наши должны были оказаться. А есть такое правило: если в лесу от своих отстал, никуда не дергайся, сиди на заднице, за тобой вернутся. Они, говорит, будут знать, что я никуда не ушел и где-то тут их жду. Они меня найдут… Ну, много чего еще говорил, потом бредил.

— Так это он тебя научил про пятна и про Оккама?

— Не умножай количество сущностей сверх необходимого? Он.

— Это бритва Оккама… — борясь с собой, прошептал Витька. — Был такой англичанин Оккам…

Голос сорвался.

Философ по имени Феликс погасил фонарик. Некоторое время он Молчал, давая Витьке возможность совладать с собой.

— Я понял, что в одиночку отсюда не выберусь. Думаю: как вас отыскать? Вот, сидел на паперти, про небесные пятна толковал. Пророчествовал… — тут Феликс тихо фыркнул. — Думал, пойдут обо мне слухи, может, до вас доберутся.

— Мы ведь тут уже недели две болтаемся. Все прочесываем, всех расспрашиваем. Здесь почтовые станции, люди ночуют. Я у какого-то деда этот лапсердак ночью спер. Потом пьяный кирасир меня в «фараона» играть выучил на свою голову, я у него лошадей выиграл! Потом я каких-то местных жителей научил играть в «буру»… Мы с Фоменко думали, что это Вовчик или Лешка на паперти проповедует. Оказалось, ты. А послушай…

— Что?

— Как ты вместе с Лешкой оказался?

— Сам не понял. Ты же помнишь, что там было. Я, кажется, вообще кульбитом летел. Потом, в окопе, себя ощупал, вылез, отряхнулся. Идти куда-то надо. Гляжу — человек лежит, в клетчатой рубахе. Это он и был. Я думаю, он не меньше чем на сутки выпал, если по ранам судить.

— А при нем ничего не нашел? Сумку, рюкзак?

— Нет. Только сломанные очки.

Некоторое время они молчали.

— У него был ноутбук, — тусклым голосом сказал Витька. — Он с этим ноутбуком не расставался. А там — программа. Он первым делом кинулся ноутбук спасать…

— О программе он рассказывал, — согласился Феликс. — Он догадался, как ее нужно переделать, и страшно жалел, что ноутбук пропал. Хорошо, нас мельник приютил.

— Слушай…

— Что?

— «Лифчик» у тебя откуда?

— Этот? — Феликс потрогал свой десантный жилет. — А ты думаешь, я тут, как на курорте, сижу? Я ведь уже с этими ребятами встречался.

— Когда?

— Неделю назад. Это «лифчик» Восемнадцатого. Вот его-то как раз и пришлось… успокоить…

Глава третья

Рассказчица, Марианна Евгеньевна Древлянская, росла в ангельских условиях. Ее учили музыке и живописи, строго следили, чтобы не якшалась с кем попало. То, что она познакомилась с Витькой Костомаровым, было как раз следствием изысканного воспитания. Родители не хотели держать дома кошек и собак, но аквариум казался им достойным украшением гостиной, а уход за золотыми рыбками — подходящим занятием для ребенка.

Вместо рыбок Машка принесла домой двух тритонов в трехлитровой банке. О том, что она подружилась с продавцом, родители узнали несколько лет спустя. Тогда папин бизнес расцвел до такой степени, что решено было отправить дитя учиться во Францию. Это преследовало две цели: дать Машке престижный диплом со знанием французского языка в придачу и лишить ее возможности познакомиться в родном городе с совершенно неподходящим женихом. Родители не учли возможностей интернета. Машка с Витькой постоянно переписывались.

Конечно, в их платоническом романе бывали паузы. Машка чуть не выскочила замуж за аргентинца, гениального до безобразия, а Витька прожил полгода с женщиной старше себя на десять лет, получил отставку ради более перспективного мужчины и долго ходил мрачный. Были и другие эпизоды. Когда же Машка вернулась домой — возглавить Центр дизайна, они встретились, и платоническая любовь перешла наконец в свое земное состояние.

Папа Древлянский вроде должен был помнить, с чьей подачи прицепился к проекту «Янус», но бизнес — такая штука, где вовремя проявившийся склероз может оказаться полезнее хорошей памяти.

Но когда над папиной лысой головой сгустились тучи, память с перепугу проснулась. Папа добровольно согласился, чтобы Машка вместе с Витькой Костомаровым поехала в Протасов.

Машка плохо представляла себе масштабы проекта и последствия краха. До сих пор жизнь ее баловала. Все к ней приходило вовремя и в наилучшей упаковке, включая Витьку, который был и неглуп, и энергичен, и хорош собой — высок, плечист, с темной, почти черной шевелюрой и синими, совершенно аквамариновыми глазами.

И она помчалась с любимым в Протасов, словно на цивилизованный пикник — туда, где ждет площадка для костра, выложенная камнями, а за кустом стоит финская кабинка с биоунитазом…

Слово Марианне Евгеньевне Древлянской.

— А когда этот тарарам кончится, мы обвенчаемся, — объявил Витька с такой убежденностью, что я бросилась ему на шею.

Конечно, тарарам мог и затянуться. Неизвестно, что это за пятно белого тумана и куда улетает брошенная в него консервная банка. Вот если бы в Новую Зеландию какого-нибудь далекого века! Тогда бы можно было закинуть туда лассо, или сеть, или…