Журнал «Если», 2002 № 09 - Тейлор Джон Альфред - Страница 33

— А светофоры зовутся по имени перекрестка. Трехглазые обычно глупее, зато и покладистее. С дополнительной секцией — зануды…

Крышка люка у тротуара приподнялась, оттуда выскользнула приземистая тень и метнулась через дорогу. Звякнул чугун.

Саня встал, пальцы его так впились в руку Улии, что она удивилась.

— Что это?! — спросил Саня, не спросил — пролепетал.

— Не бойся. Они не опускаются слишком низко, туда, где подземный ветер… Они живут под люками, иногда в подвалах.

Саня молчал.

— Чего ты боишься?

— Тебя, — сказал Саня. — Ты гипнотизерка?

— Я вольное порождение, — мягко повторила Улия. — Пойдем, я покажу тебе Город.

Его пальцы много раз готовы были выскользнуть, но она удерживала его за руку — бережно и крепко.

— Смотри, — говорила Улия. — Это старая часть. Нутро этих домов просто так не выйдет, нужно долго просить… Они много видели, потому прячутся от света. Под этой мостовой слоями лежат трамвайные рельсы, асфальт, булыжники, снова рельсы… А дальше лежат кости людей и лошадей, обломки оружия, пепел. Там прячутся прежние, но они совсем бессильны. Я видела всего однажды прежнее порождение, бесплотное, оно бродило по склонам реки, отыскивая место, где когда-то стоял его дом.

Саня нервно облизывал губы, но слушал. Не перебивал.

— Этот переулок — больной, видишь, какой выщербленный тусклый асфальт, какие темные дома. Там дальше — другая улица, здоровая и сытая людвой, там фонари с двумя головами, от них падает две тени. Эта улица ведет к маленькой развязке, но мы туда не пойдем — там вход под землю, пахнет подземным ветром… Пойдем подворотнями, вот так.

— Подворотнями… — будто сквозь сон повторил Саша. — Лучше не надо, там наркоманы.

— Снулая ночная людва? Не бойся, вот арка…

Они шагнули в темноту и вышли под свет фонаря не с двумя, а сразу с четырьмя головами; Саня начал озираться.

— Погоди… Где мы?! Это… другой район! Другой конец города!

— Город един, сказала Улия. — Пойдем, я покажу тебе…

Она провела его сквозь кирпичную стену, и сквозь еще одну, и вверх по бесконечной лестнице; над головой нависал чуть освещенный монумент, и в косых огнях прожекторов не разобрать было, то ли это всадник на лошади, то ли кормчий на корабле, то ли женщина со вскинутыми к небу руками.

— Куда ты?!

Здесь было немного людвы, но она не замечала ни Улию, ни Парня. Улия знала короткую дорогу наверх; через несколько минут они стояли, будто вознесенные огромной ладонью, а внизу под ними был Город, и Город смотрел на них.

Свет и движение. Жизнь. Гроздья горящих глаз. Бело-красные огни проспектов, голубовато-оранжевые атинии фонарей, миллионная людва в движении и в покое, зарево над горизонтом — в том отдалении, где Город не был доступен глазу, там, где Улия ощущала его, не видя. Сплошное марево точек-светлячков, река, лежащая в изгибах, отражающая свет набережных и огни паромов, мосты над водой и над асфальтом, колоссальное сердце вселенской жизни…

Саня молчал, все крепче сжимая ее ладонь. Она обернулась к нему; Саня стоял, глядя на Город, и по щекам у него, будто потоки фар по проспектам, бежали светящиеся капельки-слезы.

— Я… — шея его дернулась. Он закричал — сперва закричал, потом запел. Он пел, обернувшись к Городу, пел хорошо, а Улия слушала.

Утро они встретили на развалинах старого моста — на «быке», поросшем травой, с одиноким маленьким деревом, укоренившимся между камнями.

Кругом были только воздух и вода.

— Как мы здесь?.. — спросил Парень, но уже без удивления.

Мимо — совсем рядом, по новому мосту — прокатил пассажирский поезд.

— Я иногда прихожу к нему, — сказала Улия. — Приношу газеты и пластиковые стаканчики. Он думает, что газеты и стаканчики — символ жизни… Ты видишь, он давно уже мертвый. Но нутро его осталось. Наверное, он испугается тебя или побрезгует, не выйдет. У тебя нет пластикового стаканчика?

— Нет, — сказал Саня.

Они сели в траву и долго молчали, глядя на рассвет. Мимо по реке прошел катер, по новому мосту прошел еще один поезд.

— Почему они нас не видят? — спросил Саня. — Люди?

Улия пожала плечами:

— А надо?

— Значит, ты, — Саня запнулся, — значит, ты в городе вроде дриады?

— Кто такая дриада?

— Это как бы душа дерева… Живет в стволе…

— Нет у деревьев никакой души. Они тупые, глупее фонарей.

— Нет, — сказал Саня, кажется, обиженно. — Деревья весной цветут, распускаются, а осенью опадают. А фонари?

— Фонари, — Улия усмехнулась. — Попробуй как-нибудь постоять подольше рядом с фонарем. Лучше вечером. А еще лучше — перед рассветом. Впрочем… фонари вечером загораются, а утром гаснут — на этом заканчивается их сходство с деревьями.

Саня молчал, озадаченный.

По новому мосту прокатили два поезда в разные стороны.

— Я, кажется, голос сорвал, — сказал Саня. — Наорался.

Улия не ответила.

— Вчера мне казалось — завалю третий тур, и хоть с крыши вниз головой, — пробормотал Саня.

Улия на отвечала.

— А теперь, — продолжал Саня, помолчав, — послушай… Господи… Это же бред какой-то… или сон, такой прекрасный и страшный сон… Скажи, все это, Город… Ты… Ты мне снишься?

— Вот идет женщина, молодая, ведет за руку ребенка, она смеется, мальчик ей что-то рассказывает. Они не торопятся, наверное, гуляют. Вот остановились, чтобы купить мороженого. Видишь?

— Где?

— Вот, на углу, прямо перед нами… Она покупает шоколадное себе и фруктовое ребенку… Видишь? Смотри… Вот идет старушка, ей лет семьдесят или больше, в одной руке у нее, сумка с половинкой черного хлеба, в другой — поводок, она ведет маленькую дворнягу… Видишь? А вот два парня, они спешат… Наверное, студенты. А вот девчонки, школьницы, рассматривают витрину… Та, что постарше, поправляет воротничок той, что помоложе, сестры, наверное… Похожи… Обе белобрысые… Видишь? Посмотри, вот муж и жена, они о чем-то спорят. Посмотри, вот молодой мужчина катит коляску с младенцем… А вон какая красавица идет!.. А вот, посмотри, мужик какой-то печальный, неприятности у него или зуб болит… Видишь?

Они сидели на каменной скамейке, спиной к движению, лицом к текущей по тротуару людве. Саня все говорил и говорил, а Улия всматривалась, пытаясь увидеть то, чего не видела прежде.

Саня говорил, речь его была монотонна, как шорох шин по асфальту; за их спинами выплескивалась людва из дверей-гармошек, дрожали провода и перекликались сигналы. Улия зажмурила глаза: голова закружилась. Она на мгновение ощутила себя летящей вдоль гирлянды фонарей, летящей в точку, где обочины сходятся и никто не бывает несчастлив.

А когда она открыла глаза, сплошной поток людвы взорвался и рассыпался на блики и тени, на светлые лица — так ночное зарево распадается, если приглядеться, на миллионы играющих светлячков. Они шли мимо: молодые и старые, мужчины и женщины, старики и дети, смеющиеся и серьезные, печальные, усталые и торопливые, с сумками и налегке, раздраженные и беспечные.

Их было много, но каждый был сам по себе. Каждое лицо притягивало взгляд, будто огонек в темноте, и Улия смотрела — заворожено, как в пропасть.

— Нет, туда мы не пойдем. — Улия остановилась далеко на подступах к лестнице, ведущей под землю.

— Почему? — удивился Парень. — Я думал, ты мне метро тоже покажешь… Что-нибудь этакое: тени в тоннеле, рельсы поют…

— Там жилище подземного ветра, — сказала Улия. — Он враг всем, кто живет на земле.

Но людям-то он не враг…

Улия пожала плечами.

— Нет там никакого подземного ветра, — неуверенно сказал Саня.

— То есть это просто ветер, такой же, как на поверхности.

— Не такой же, — сказала Улия. — Ты его не видел, потому что ты людва.

— Я человек, — мягко сказал Саня. — И я хотел бы, чтобы и ты… тоже.

— Тоже — что?

Саня обнял ее за плечи. Она сперва напряглась, потом расслабилась.

— Не уходи, — прошептал Саня ей на ухо. — Не исчезай… Пожалуйста.