Журнал «Если», 2002 № 09 - Тейлор Джон Альфред - Страница 64

— Заткнись, подруга, — бормочу я. Мэри терпеть не могла подобного жаргона, но Мэри мертва.

В небе развертывается бесконечный лист железа. Падает первая капля, жирно расплываясь на лобовом стекле. Прохладный ветерок немного освежает. До чего же приятно! Обычно я все время мерзну, но эта погода и меня допекла. Я с удовольствием подставляю лицо под холодные брызги. Даже глаза закрывать не нужно: за меня это сделала катаракта. Зато можно помечтать. Почувствовать, как мое лицо ласкают руки Мэри — мягкие, пахнущие розами… и оба мы молоды и счастливы.

— Все такой же, а, Рыжий? По-прежнему ума не хватает от дождя спрятаться!

Он прислонился к «линкольну» с моей стороны: одна рука на бедре, вторая покоится на крыше, голова повернута так, чтобы попристальнее заглянуть мне в глаза. Дождь струится по его пончо: ничего не скажешь, разверзлись хляби небесные, вокруг сапог собираются лужи. Этот сукин сын лыбится так, словно только сейчас из борделя.

— Кто бы говорил, Ник, — откликаюсь я. — Я, по крайней мере, под крышей.

— Да ну? И я тоже.

Его улыбка становится еще шире.

Но прежде чем я успеваю ответить Нику, кто-то трогает меня за плечо. Я подскакиваю, если это можно так назвать. Вернее, дергаюсь, будто лягушка на ниточке.

— Какого чер… — бормочу я и поворачиваю голову, только чтобы увидеть, как сквозь окошко со стороны водителя протягивается рука, тощая бледная рука в веснушках, гладкая, как у девчонки. Я охаю, задыхаюсь, и воздух прокатывается по глотке, словно стеклянные бусы по стиральной доске.

— Фрэнк? Иисусе, что ты здесь делаешь?

Фрэнк смеется — совсем как тогда, в те времена, когда он, Ник, Джимми и я подружились в «учебке». Похоже, он почти смущен, что его застали врасплох. Дождевые капли собираются по краю каски, ползут по щекам.

— Меня призвали, Рыжий, — говорит он. — Моя очередь идти в патруль.

Фрэнк вытирает капли дождя с лица той самой уродливой зеленой косынкой, присланной его девушкой, Джозефиной. Он бережно хранил этот дар, а потом получил от Джозефины «дорогого Джона»[11]. Однако он сохранил косынку, которой обычно подтирал то, что наделает малышка Кэти, та самая, которая родилась у него и той девушки, на которой он женился.

— Значит, теперь мне придется иметь дело с вами обоими? Достаточно и того, что было, когда он появился в первый раз! — Я киваю на Ника, и моя голова продолжает механически болтаться, как у одного из «игроков в бейсбол» — большеголовых кукол с шеей на пружинке. — Кстати, тогда тоже шел дождь. Он всегда идет, стоит тебе показаться.

Ник пожимает плечами.

— Думаю, дождь размывает границы… Черт, что это я разглагольствую, как долбаный философ?!

— Ты осел, — сообщаю я. — В тот первый раз ты вполне мог оказаться дьяволом. Будь все проклято, я уже подумал, что схожу с ума.

Ник и Фрэнк дружно подмигивают друг другу, по-видимому, воображая, будто я ничего не замечаю.

— Слишком поздно! — объявляет Ник.

— Итак, что дальше? Если честно, не могу сказать, что меня это беспокоит. По крайней мере, хоть какая-то компания, ты, жалкий сукин сын.

— Ну, Рыжий, теперь, когда я вернулся, компания маленько расширилась.

— Будь все проклято, когда же вы, подонки, перестанете так меня называть? — огрызаюсь я. — Представляете, как глупо это звучит сейчас?

Я пытаюсь снять шляпу, показать, что осталось от моей буйной рыжей гривы, превратившейся в несколько редких седых прядок, зачесанных поперек голого черепа в коричневых пятнах, но моя рука трясется, промахивается, и сил на вторую попытку не остается. Мне удалось лишь сбить шляпу набок, под немыслимым углом, что придает мне вид то ли пьяного, то ли психа.

— Ты слишком беспокоишься о «сейчас».

Ник просовывает руку в окно и поправляет мою шляпу. Вода с его пончо льется на воротник моей рубашки, и я вздрагиваю от холода.

— Что сделало для тебя «сейчас», кроме того, что превратило в старика?

Пока он говорит, дождь становится реже, словно его слова, подобно заклинанию, прогоняют непогоду. Облака дрейфуют к другим небесам, ливень превращается в туман, пар поднимается от асфальта, и снова выходит солнце. Ник и Фрэнк исчезают.

Люди обсуждают ливень, торопясь забраться в машины. Рассуждают, что неплохо, если землю как следует промочит. Я слушаю и наблюдаю. В одиночестве.

Наконец прибегает Джина, вне себя от волнения. Она едва не рыдает, извиняясь, что не может быстро затащить меня в дом и переодеть. К тому времени, как она приводит меня в порядок, чтобы я, не дай Бог, не помер сразу, бьет пять. Сейчас появится ночная сиделка. Она, как всегда, запаздывает.

— Идите домой, дорогая, — говорю я Джине. Она явно нервничает, и я знаю почему. Он приходит домой в пять тридцать. Никогда его не встречал, зато видел его клеймо на ней и могу рассказать о нем все. Он приходит домой, он работал, как лошадь, на паршивого босса, который превращает его жизнь в ад, и все, что ему нужно — горячий обед на столе, лишь только он переступает порог. Не слишком-то много, верно? Порядочная женщина должна позаботиться о том, чтобы он получил все, принадлежащее ему по праву. Ей следует быть благодарной за такого мужчину, верно ведь? Она старается не говорить о нем, но когда все же заговаривает, вовсе не желает получить ответы на свои незаданные вопросы. Он уже вдолбил ей все ответы. Если она когда-то и имела свои, они давно забыты. Кстати, по какой-то причине она ни разу не назвала его по имени.

— О, ничего страшного, — говорит она, и я слышу, как ее голос чуть дрожит. — Я могу остаться, ничего особенного.

— Вздор, дорогая.

— Вас нельзя оставлять одного. Мне будет не по себе.

Что я могу сказать? И что мне делать? Вышвырнуть ее? Я даже не способен сам снять шляпу, без того, чтобы какой-то прыщ, вроде Ника, не пришел на помощь. Поэтому мы ждем, а старая карга, которая дежурит ночами, все не идет.

Когда древние часы на книжной полке бъют шесть, я наконец говорю:

— Может, вы позвоните в агентство?

Джина хихикает, смущенная, что сама об этом не подумала. Идет на кухню, по дороге поворачивая мое кресло с откидной спинкой, чтобы я мог смотреть телевизор, и сует мне в руку пульт. Зачем только старается? Она знает, что я смотрю чертов ящик, только когда рядом сидит кто-то, кому это интересно. Как в те дни, когда мы с Мэри сидели перед камином, наблюдая, как пляшут искры и обугливаются поленья, в доме прекрасно работало паровое отопление, и еще больше тепла мы получали друг от друга, но она любила игру пламени и меня приучила.

Возвращается расстроенная Джина. В агентстве никто не отвечает: она не знает, что делать, к кому обратиться. Она вскидывает глаза к часам на каминной доске. Десять минут седьмого: она не успеет домой вовремя. Не сможет подготовиться к его приходу. Сделать все, что от нее требуется.

— Послушайте, — начал я, пытаясь вдохнуть хоть какую-то силу в свой голос или хотя бы не перхать при этом, — вы не можете здесь оставаться. Вот что: позвоните преподобному Эмерсону, спросите, может, он знает кого-то из церковной общины, кто согласится посидеть со мной ночь.

Я сопровождаю свои слова самой что ни на есть очаровательной улыбкой.

И немедленно появляется Мэри. Старые мультики мелькают перед моими глазами: самодовольные коты и пухлые мышата, которых так и тянет набедокурить, но их отводит от края пропасти Сама Совесть с крылышками и нимбом. Мой ангел-хранитель ничуть не похож на меня: это копия Мэри.

— О нет, Эндрю Джеймс Соудер. И нечего обольщать женщин своей кривой ухмылочкой! Достаточно того, что ты вечно пользовался ею, чтобы обвести меня вокруг пальца! Разумеется, такого никогда бы не случилось, не имей я глупости влюбиться в тебя: но я не позволю издеваться над Джиной! Ты сам знаешь, у нее и без того бед хватает, так еще и ты ее дурачишь!

Нет смысла объяснять, что теперь у меня всегда кривая улыбка, независимо от обстоятельств, а ее воздействие на дам… что же, по крайней мере я по-прежнему могу заставить их смеяться.