Книжная лавка близ площади Этуаль. Сироты квартала Бельвилль - Кальма Н. - Страница 80

Сначала Жаклин смеялась, потом поняла, что не от хорошей жизни придумал дрессировщик такую рекламу. Ей стало жалко этого человека, й она тут же обещала прийти назавтра в цирк и сняться в клетке тигра для будущей афиши.

Дрессировщик кланялся до земли, целовал ей руки, был вне себя от радости: еще бы — сама Жаклин Мерак будет участвовать в его номере!

Слух об этом обежал всю Тулузу. И назавтра, когда Жаклин в легком кружевном платьице пришла в цирк, ее уже ждала целая толпа: репортеры, фотографы, просто любопытные, поклонники.

Вся эта тойна ввалилась вслед за певицей и дрессировщиком в цирковой зверинец, в помещение, где была клетка тигра. Наверное, грохот этого сборища испугал или рассердил тигра. А может быть, в этот день тигр просто встал с левой ноги — неизвестно. Известно только, что, когда дрессировщик со стальным хлыстом и Жаклин в своих кружевах вошли в клетку, тигр на какую-то долю секунды присел и одним прыжком перемахнул через свое го хозяина. Толпа услышала тонкий крик. Мелькнул клок белого кружева, рука Жаклин... И кровь, кровь, кровь...

Рири замолчал. Я не задавал вопросов.

— Тигр зубами содрал кожу с головы Жаклин. Сорвал вместе с ее блестящими темными волосами. Раздавил ключицу. Нанес много страшных ран. Врачи сказали, что она вряд ли доживет до ночи...

— А тигр? — спросил я.—Надеюсь, этого зверя тут же пристрелили?

Рири криво усмехнулся:

— Как бы не так! Дрессировщик из всей этой истории сделал себе блестящую рекламу. Он с «бенгальским тигром, который чуть не загрыз Жаклин Мерак, гастролирует по всей Франции, и его приглашают все самые крупные цирки.

— Анри, а что же было после? После того, как ты все это узнал от импресарио?

Прежде чем ответить, Рири долго раскуривал новую сигарету. Его хмурое лицо вдруг как-то расправилось, стало совершенно мальчишеским.

— Ну, я, конечно, сейчас же вернулся в комнату Жаклин. Жаклин была уже одета и упаковывала в чемодан свои концертные платья и тот самый золотистый парик. И такая она была слабенькая, бледная, что я, не обращая ни на кого внимания, подхватил ее чемодан и отправился провожать ее до самого дома на Фран-Буржуа. Она мне призналась, что ей еще боязно выходить и выезжать одной, что она совсем не уверена в своих силах. Я сказал, что всегда могу явиться по первому ее зову. Тогда она попросила достать ей афиши, которых у нее не было. Я, конечно, пообещал. Но когда назавтра я пришел с афишами, оказалось, Жаклин больна. Простудилась на выступлении. И возле нее никого, кроме старенькой матери, которую она вызвала из Клермон-Феррана. Ну, тут...

— Ну, тут ты и вступил в новую должность,— сказал я.—Бегать за докторами, за лекарствами, исполнять все поручения Жаклин и ее матери, может быть, даже стряпать обед... Узнаю породу Жюльенов!

Рири усмехнулся, и усмехнулся с заметным удовлетворением:

— Было и это. Угадали, дядя Андре. Жаклин так и зовет меня эти полгода: «Мсье мой опекун».

10. БАСТУЕТ ПАРИЖСКОЕ МЕТРО

В редакцию Андре Клеман не мог явиться в замаранном отцовском пиджаке — там он был персоной, «патроном», принимал посетителей, выступал на собраниях и по точевидению. ездил в командировки. Поэтому он со вздохом надел модный серый костюм, которым гордилась больше всего его Тереза, и повязал красивый галстук, «удавку», как он его называл. Машины у него не было — он ленился управлять сам, а иметь шофера ему было не по средствам.

Тогда метро? И тут же он вспомнил, что парижское метро со вчерашнего вечера бастует. Парижане к этому привыкли: было известно, что метрополитеновцы борются за изменения трудовых договоров, за улучшение условий жизни, за оплаченные выходные дни, за повышенную пенсию старикам — словом, за все, что так хорошо понимали и одобряли французские рабочие.

Андре Клеман пришел на свою площадь, площадь Да-нюб, где у ворот большой больницы был вход в метро: железная вывеска в стиле начала века, карта парижского метро и каменная, из двух маршей, лестница вниз. Внизу все было тихо и пустынно: не клацали своими металлическими зубами турникеты, не было ни кассиров, ни контролеров, и на табурете лежала вязаная шаль старой Жен-ни Лонг — контролерши, которая славилась в квартале тем, что иногда пропускала «зайцами» своих любимцев, бельвилльских школьников. Написанная от руки записка была приклеена к окошечку кассы: «Поезда на этой линии будут ходить сегодня до 2-х часов дня».

Андре с удовлетворением подумал: «Успел». Мимо него с шутками и смехом по лестницам сбегали бельвилльцы: всех забавляло, что можно ехать бесплатно. Издевались над администрацией, которая терпит страшные убытки, издевались над хозяевами больших магазинов, над шефами учреждений: все сегодня откроется значительно позже, чем обычно, потому что служащие опоздают и хозяева даже не смогут к ним придраться,— метро бастует и, кажется, бастуют шоферы автобусов и трамвайщики. Многие не спускались в метро, а с холмов Бельвилля к центру устремлялся быстрый, многоцветный, то сужающийся, то, наоборот, широко растекающийся человеческий поток. Торопились элегантные продавщицы магазинов, корректные банковские и министерские чиновники, служащие авиа- и автокомпаний, страховые агенты, мелкие кустари, цветочницы, гарсоны из бистро и ресторанов, длинноволосые студенты и лицеисты, девчонки в мини-юбках и шортах, в белых гольфах на загорелых ногах, похожие со своими распущенными волосами на русалок. Шли мерным шагом рабочие в комбинезонах и белых куртках, мастеровые со связками провода на плечах, с малярными кистями и распылителями, грузчики и мясники с Центрального рынка — с обнаженной грудью, в белых халатах до пят — точь-в-точь библейские первосвященники. Словом, поток этот состоял из тех, у кого не было и, верно, не будет собственных автомобилей.

Погода была великолепная, совершенно летняя, и настроение толпы почти карнавальное: нарушилась рутина, а это всегда приятно.

Поезд шел только до узловой станции — Восточный вокзал. На асфальтовом, перерезанном железными лестницами перроне толпа пассажиров окружала красивую немолодую женщину в форменном голубом халате и синей пилотке, чуть приспущенной на бархатную бровь. Отчетливо, громко, так, чтобы все слышали, женщина объясняла, какие станции работают, как можно добраться до них наземным транспортом, как от Восточного вокзала пройти на такую-то и такую-то улицу.

— Только имейте в виду: сейчас автобусы и трамваи еще ходят, но с полудня шоферы и трамвайщики обещали присоединиться к нам,—громко объявила она.—Наверное, таксисты тоже не останутся в стороне. Словом, если нет собственного автомобиля, надежда одна — на собственные ноги.

— Как вы полагаете, мадам, долго мне придется утруждать мои ноги? — с ухмылкой спросил ее какой-то молодой франт.

Она окинула его быстрым взглядом, собиралась что-то ответить, но ее опередил желчный черноусый пассажир с портфелем. Его потрепанный плащ и воротничок с бахромкой, видимо, сделали его нервным и нетерпеливым.

— Спросите об этом своих дружков-чиновников, мсье! — закричал он на весь перрон. — Это они во всем виноваты.

Женщина в пилотке успокоительно ему улыбнулась.

— Вы правы, мсье. Пойдет администрация навстречу метрополитеновцам, выполнит наши требования, и вы, мсье (она повернулась к франту), уже к вечеру дадите отдых вашим бедным ногам.

— О, я не сомневаюсь...— начал было франт.

— А я, мсье, очень сомневаюсь,— перебила его женщина в пилотке.— Но мы не собираемся отступать от своего. Вот и выходит, что вам придется вдоволь погулять по нашему прекрасному городу.

Франт пробормотал что-то нелестное в адрес забастовщиков и поспешил смыться. Толпа то приливала, то отливала от перронов. Пришел еще поезд с действующей станции Пре-Сен-Жерве, и снова вокруг женщины в пилотке начало то смыкаться, то размыкаться плотное кольцо пассажиров. В этой толпе нос к носу столкнулись Надя Вольна, седая, юркая, в черных, ловко облегающих ее сухую маленькую фигурку брюках и шелковой тунике, и Старый Старожил, удивительно элегантный и подтянутый.