Героиня мира - Ли Танит - Страница 111

— Нет.

— Арадия, вы уже начинаете кипятиться. Вы вправду пригрозили Фирью, что прикончите его? Если судить по вашему виду, вы на это не способны. Но с вас станется укусить человека или поцарапать, правда? По крайней мере один мужчина погиб от вашей руки, или я ошибаюсь? — Он глядел на меня внимательно и задумчиво, пытаясь расшифровать письмена хранившихся у меня в мозгу фолиантов.

— Фенсер посвятил себя служению вам, — сказала я.

— Мне об этом известно. Вы задаетесь вопросом, достоин ли я подобного служения? Разумеется, нет. А кто из смертных его достоин?

— Тем не менее вы позволяете служить вам.

— Я имел дело с человеком, чье воспитание предполагает хотя бы свободу воли. Но всякий, кто оказывается в положении Фенсера Завиона, считает необходимым посвятить себя чему-нибудь. Он начал с овеянной славой войны и так и не смог с ней расстаться. А ведь ему не по душе ее оборотная сторона: залитое кровью поле брани, гибель живых людей. Парадокс. В некотором роде вы с ним похожи. Вы оба тянетесь к тому, что приносит вам боль.

Я сказала:

— Не зовите его сюда ради меня.

— Горячо сказано, дитя мое. Я вас послушаюсь. Ловко же вы обвели меня вокруг пальца, маленькая фея. Все мои ухаживания закончились по вашей милости разговорами о вашем муже.

Как раз в ту минуту по всему дому разнеслись переливчатые звуки клавесина, на такого рода фонтан никто не налагал запрета.

Ретка отвесил мне поклон.

— Я получил по заслугам и возвращаюсь к тому, что мне уже известно.

Стоило ему уйти со двора, как ниточки, что удерживали меня на ногах, оборвались. Я доползла до скамейки и села. Полная красок закатная жара обрушилась на меня с тяжелыми ударами, а впереди — черные удушливые объятия ночи.

Если бы только кончилось лето. Если бы только исчезла тень ночи, ежедневной ночи этого несчастья.

Засуха — неизменная черта лета на Китэ. Она приходит в Эбондис, зная заранее каждую из улиц и переулков, которые перетрет в своих жерновах; каждый сад, который увянет от прикосновения ее тонких обожженных пальцев. Бульвары перестают поливать водой. Затихает плеск фонтанов. Всякий дом с колодцем становится сокровищем. Каменеют русла рек на холмах. И возникает необходимость заново сотворить воду. Ею начинают торговать. Раздаются крики продавцов воды. Никого это особенно не пугает.

Однажды на рассвете разразился ливень. Он продолжался целых пять минут под неумолчный рокот говорливого грома, сопровождавшегося алмазными вспышками молний. Все выбежали на улицу, даже обитатели дома Сидо, в котором хватало средств для приобретения необходимого количества воды; они подставляли кувшины и ведра, ловя потоки милостыни насмешливых небес.

Откуда же берется вода, которой торгуют? Ну, разумеется, из горных водоемов, которые никогда не пересыхают. А еще из Тули. Ее перевозят по морю на кораблях.

Услышав такой ответ, я тихо вскрикнула: похоже, никто не догадался, почему.

А потом вода перестала поступать из Тулии. И из Кирении тоже.

«Блокада», — сказали они. Тулийские корабли патрулируют воды. Это святотатство. Тулии не миновать Божьей кары.

Теперь крики торговцев водой слышались реже.

Чистая вода исчезла со стола Сидо. Мы пили соки, кислое молоко коз, ощипывавших опаленные склоны холмов, мы умывались пахучими спиртовыми настоями. Потом привезли загадочные бочки, говорили, будто с вином. Но в них было не вино.

В ваннах и на столе у Сидо появилась вода.

А прочие жители Эбондиса, как всегда, перебивались.

Она вернулась в экипаже домой через полчаса после отъезда. Расстроенной она не казалась, только на лице появилось слегка презрительное выражение.

Кучер стоял во дворе и ругался. Его слова доносились до меня через окно спальни.

На площади Исибри разразился водяной бунт. Народ отправился к богине, чтобы молить ее, пусть пошлет не положенный по сезону дождь. А потом решил, что в происходящем повинны люди, а не боги.

— Они несутся к зданию суда с камнями и палками в руках и вопят: «Ретка, Ретка!», мол, пусть даст им воды, и тут же начинают кричать, что воды не хватает из-за него. А она в своей проклятой карете попадается им на пути. Вот такущий камень… угодил в крышу кареты, а ведь мог меня убить. И как бы она оттуда выбралась?

Но Ретка обратился с речью к народу. И поклялся, что всем будут выдавать воду по норме.

В конце концов народ разразился криками, прославляя его.

Он перестал бывать в этом доме. Он по горло увяз в делах. По всему городу поползли слухи.

Я вышла, чтобы купить ниток (источник оставленных мне Фенсером денег в отличие от водяных источников не иссяк, но я приобретала лишь самое необходимое). На меня, словно осы, обрушились роившиеся в воздухе слова. Скоро сюда придут тулийцы. Они уже в море. Они освоили воздушные корабли, нашли доселе неизвестный способ управления ими. Теперь они смогут парить над островом, осыпая его дождем зажигательных средств. Тулийцы никогда не жаловали ближние наши гавани, включая и ту, что расположена в деревушке Ступени. Они высадятся в Кисаре, где находится самый крупный гарнизон.

— Будет объявлен призыв на воинскую службу, — сообщила мне девушка, перебиравшая трясущимися руками иголки и намотанные на кусочки картона нитки. Ее брата призовут, он пойдет воевать, а ведь у него слабые легкие. В добровольческой армии слишком мало народу, но если брат погибнет, что станется с ней и с матушкой?

Вернувшись домой, я стала штопать чулки; в каждом стежке — отголоски ее причитаний.

Мне уже стало страшно? Нет, еще нет. Живущая во мне боль почти полностью избавляет меня от страха. Но может быть, когда придет ужас, он изгонит мою боль? Может быть, я должна страстно желать его прихода?

Войдя в гостиную, примыкавшую к дальней части двора, я опешила. Я застала в ней истинного хозяина дома, Обериса.

Я сконфузилась перед ним, ведь я пользуюсь его щедротами и, возможно, без его ведома. Он кивнул мне. Я прошла во двор и укрылась под смоковницей.

В полдень в гостиную спустилась Сидо, и до меня донеслись их голоса.

— Он слишком далеко зашел. Допустил просчет, — это говорил, стараясь держать себя в руках, Оберис.

— Тебе лучше знать, — вяло ответила Сидо.

— В городе сущий бедлам. В кварталах бедноты снова подняли бунт. Они ищут тулийцев друг у друга под кроватью.

Молчание.

— По имеющимся у нас сведениям, Тулия не шелохнулась. И никаких шагов не предпринимала. Однако ходят слухи. Мол, вот-вот нагрянут королевские войска и сотрут с лица земли все города на Китэ, которые не уплатили дани. Деньги, полученные при сборе налогов, не высланы. Он пытался настоять на их отправке. И я. Они проголосовали против, их было больше. Ну, и теперь сама видишь, в каком мы положении.

— А в каком мы положении? — произнесла она голосом, похожим на шорох веера.

— Губернатор скрылся. Наверняка кинулся прямиком в объятия своего короля. Кисара грозит прикончить тулийский гарнизон — две сотни мягких, как пудинг, человек, которые сдались к ним в плен. Если это произойдет, разве останется у нас хоть малейшая надежда договориться с Тулией? Ты слушаешь меня, Сидо?

— Да.

— Я просто вне себя. Ретка — единственная наша надежда.

— Да.

— Но что нам предпринять? Даже эта мифическая армия в горах… он отказался вызвать ее сюда. Сказал, если задействовать ее сейчас, начнется паническое бегство.

Последовала долгая пауза. Затем она спросила, не принести ли ему чего-нибудь. Он попросил вина, сказав, что воду пить преступно.

Я не собиралась слушать. Они меня вынудили. Когда разговор прервался, я снова прошла через гостиную, и он опять кивнул мне. Я поднялась наверх к себе, к горячей, как печка, кровати. И легла на нее.

Все это сумасшествие, этот мир и события в нем. Нет, я не хочу понимать. Не хочу учиться.

— Мадам просит вас спуститься и отобедать с ней.

Бледная смущенная горничная застыла в темном дверном проеме, будто привидение; она пришла позвать меня на какой-то химерический пир, одним богам известно на какой.