Героиня мира - Ли Танит - Страница 114

И он знает.

— Ладно, — сказал Ретка. — Видите ли, Арадия, по-моему, вам лучше уехать из Эбондиса. Завион прятал вас в деревушке на северном побережье. Вы могли бы отправиться туда и, сев на корабль, уплыть с острова. Тулия смирится с присутствием маленькой девочки из сахарного кристаллика, если вы умолчите о том, что вам ведомы замыслы небес. Возможно, вы найдете безопасное пристанище в Кирении. К тому же существует Сибрис. Полагаю, Фенсер оставил вам денег, но маловато. Я в состоянии это исправить.

Мимолетное, блестящее, как драгоценный камень, видение промелькнуло у меня перед глазами: бегство, отступление, я все бросила, а Фенсер остался в объятой пламенем дали, за баррикадой из клинков и дыма. Движение вперед, очередное место, где я стану жить в ожидании. В пустом ожидании. Моим глазам открылся спектакль и лживая роль, которую я могла бы исполнить. Вовсе не обязательно, чтобы она меня заинтересовала. Нужно просто прожить ее до конца; играть, подлаживаясь под вкусы галерки.

— Не слышу возражений, — проговорил он, — значит, вы готовы пойти на это и покинуть Фенсера?

— Он сам меня покинул, — ответила я, — все кончено.

— Ладно, — повторил Ретка, — но мы переправим вас в безопасное место.

И тогда я рассмеялась ему в лицо. Рассмеялась потому, что сообразила, какую партию исполняет он в то время, как я играю свою роль; потому, что мне удалось все понять, и еще потому, что он позволяет себе такое гораздо чаще, чем я.

Его высокий рост и крупная фигура, и варварская сила, блистающая факелом в огне свечей, — все это — костюм героя. Он его выбрал и натянул на себя. Так что же прячется под шлемом, что сквозит в черных как смола щелочках забрала, в его глазах?

— Подойди ко мне, — сказал он, и я пошла, нимало не заботясь ни о чем, кроме тайны, частью которой мы с ним являлись.

Сильные, грубые руки схватили меня. И приподняли над землей.

— Обними меня за шею, — сказал он.

Я так и сделала. Он понес меня через зал в другую комнату, к себе в спальню.

Я упала на постель; казалось, по ней гуляет блаженный ураган, и она качается и кружится. Ретка склонился надо мной, и одна только его тень резко вытеснила воздух у меня из легких. Теперь мне полагается вступить в борьбу с ним. Я вскинула руки, чтобы вцепиться ему в лицо — удары по несокрушимому металлу, лежащему на наковальне, оставляют вмятины, — но он поймал их, сжал в кулаке и припечатал к подушке у меня за головой. Вторая его рука прошлась по моему телу, ощупывая каждую его пядь. Ласки как у тигра, ни малейшей нежности. Он насилует меня. Но насилие совершается на этот раз с моего согласия. Ведь это мощь, это судьба, что придавила и усмирила меня, это она задирает тонкую юбку, и тискает, и жмет, и чудовищная ярость этого вторжения и соития раздирает меня. Отчаяние, возбуждающее страсть; полная потеря власти над собой. То, что когда-то, при встрече с Драхрисом, я по ошибке приняла за жестокость и грубое обращение человека, — это извержение внутреннего «я», несущее освобождение, как капитуляция перед лицом смерти.

А потому я отреклась от самой себя, позволила ему захватить себя в плен и обмолотить, подобно жерновам судьбы, так движется мотор в расплавленной сердцевине земли — напор, удары и горение, и звон, похожий на вой колоколов; громада его тени обрушилась на меня ночной чернотой, и вот меня не стало, уничтожение свершилось, я воссоединилась со всем и в то же время ни с чем, распалась на множество частиц и не могу даже вскрикнуть, тело мое разверзлось, и душа куда-то отлетела.

Я очнулась, он лежал рядом. Мои руки, безвольно покоящиеся и все так же закинутые за голову, касались его, а я глядела в потолок с нарисованными облаками и ананасами, похожими на шишки; возможно, там и побывала моя душа.

Он не сказал мне больше ни слова, просто ушел и оставил меня спать в этой постели.

Некоторое время я лежала, задумчиво глядя в потолок, как делают дети, и размышляла над тем, что со мной случилось. Я не чувствовала ни удовольствия, ни печали. Мне казалось, что меня промыли и вычистили, и я почти полностью потеряла память и потому могу уснуть.

Я ушла, когда в его покои пробрались лучи рассвета.

Под стать всякой штатной проститутке я, крадучись, заскользила по коридорам; пару раз мне повстречались искавшие что-то чиновники, но они не обратили на меня внимания.

Однако у себя в комнате я обнаружила принесенную спозаранку еду и графин с водой. Я проглотила завтрак и принялась бродить по комнате, собирая вещи к отъезду. Мне показалось, что ни одна из них мне не принадлежит. И поскольку лучше путешествовать не отягощая себя багажом, я почти ничего не взяла.

Усталое, замученное солнцем дерево приобрело ярко-желтую окраску, которая была очень похожа на зеленую, в тот момент, когда по моему окну растекся дневной свет.

Около полудня, постучав в дверь, ко мне опять явился лакей Ретки; он вручил мне сверток и сообщил, что через час все должно быть готово к отъезду. Кто-то проведет меня к боковым дверям, куда подъедет экипаж.

В свертке лежал бумажник с документами на мое имя. Официальные бумаги, свидетельствовавшие о том, что я — подданная Чаврии, существо, избавленной судьбой от необходимости противостоять какой-либо из сторон. Я с глубочайшим изумлением обнаружила, что в бумагах значится мое подлинное, данное мне при рождении имя. Можно лишь строить предположения о том, как он его узнал. На мой взгляд, у Фенсера не было причин сообщать его Ретке.

В бумажнике обнаружилось также изрядное количество денег, металлических, бумажных и тулийские векселя.

Я поняла, что больше не увижу Зуласа Ретку. Наше с ним общение закончилось. Я могла бы утверждать, что скрасила ему последние ночи, проведенные в качестве властелина Китэ. Но по трезвом размышлении я обнаружила величайшее нежелание удерживать в памяти то, что сделала, чему позволила произойти. Он изнасиловал меня, потому что мне этого хотелось. Я помнила о своих побуждениях, о пришедших мне тогда в голову мыслях. Я по-прежнему верила, что мне открылась вселенская истина, и это яростное соитие скрепило знание печатью. Но теперь я просто Арадия, и Арадия оплакивает возникшее у нее желание, стремление подобно жрице заменить любовь телесными истязаниями, раз уж любовь оказалась недоступной для нее.

Я стояла в дверях, снова держа в руке саквояж; я уже почти достигла невесомости, почти превратилась в пустоту. Дерево, померкнув, окрасилось в цвет охры, а передо мной возник невысокий узкоплечий человек, который повел меня по темным закоулкам здания в грязный внутренний двор, забросанный соломой. Передо мной отворилась дверь, и я увидела потрепанный экипаж с двумя лошадьми и возницей в неприметной одежде. И нигде никаких знаков отличия.

Мы ехали по улицам, я смотрела по сторонам. Колокола больше не звонят; кажется, повсюду царит запустение, многие из домов и магазинов заколочены досками. Мужчины, сбившиеся в кучку на центральной улице, злобно поглядели в нашу сторону, один что-то крикнул, но тем все и кончилось.

Благодаря принятым Реткой мерам нас выпустили за ворота города.

На полях и в оливковых рощах ничто не напоминает о близящемся сборе урожая. Лишь несколько человек ухаживали за деревьями да бродили по гребням холмов, за которыми начинались виноградники. В воздухе кишмя кишели насытившиеся до отвала мухи да успевшие слететься на пирушку осы.

Белое солнце нещадно палило, и вся округа застыла в странной неподвижности, свойственной переломным моментам, уподобившись краям, где гуляет чума. Даже голоса птиц звучали неуверенно, они жалобно пищали, как будто повторяя один и тот же вопрос.

Но я уже не раз видела картины опустошения, таящие дурные предзнаменования. Я смотрела сквозь сон на придорожные цветы, на пыль. Мы ехали, поднимаясь вверх среди рыжевато-коричневых холмов. И я поразилась отсутствию боли в минуту, когда вот-вот покину главный очаг своей жизни.

Я расстаюсь с Фенсером, теперь он будет сражаться, заглаживать вину и, может, умирать — все в одиночку. Мое присутствие ничего бы не изменило, а все же как-то странно.