Одна сотая секунды - Иулсез Алди Клифф - Страница 12

Я, так и не найдя никакой одежды, обернулась покрывалом на манер римской тоги и приблизилась к двери, прислушалась и, не уловив никаких посторонних звуков, потянула ее на себя.

Дверь приоткрылась. А это уже любопытно: простая небрежность или так и задумано?

Я проскользнула в образовавшуюся щель и несколько разочарованно выдохнула: перед моими глазами в обе стороны простирался сумрачный холодный и темный коридор без малейших признаков того, что в угрюмых чертогах кто-то постоянно обитал. Нет, вру, к моему неуместному удовольствию я не обнаружила толстого слоя пыли и грязи, столь характерных для заброшенных строений. Тем не менее, если я и находилась в неком замке, а все свидетельствовало именно об этом, то подспудно надеялась узреть хоть что-то, намекающее на заботу о нем. Но нет, не было ни гобеленов, развернувшихся мгновениями героических сражений, ни искусно написанных портретов сурово глядящих в вечность предков, ни утративших блеск рыцарских лат в темных нишах, ни даже примитивной лепнины. Угнетающие, сложенные из неотесанного камня, коридоры замка тянулись и тянулись, слабо освещенные чадящими факелами. Монолитные стены навевали мысли о темницах и тюрьмах, о безнадежном и горьком заточении, и лишь порой их цельность нарушалась то широкими запертыми дверями, то узкими стрельчатыми окнами. Да, заточение… но с какой целью?

За окнами было бескрайнее море, и только в одном мне удалось узреть выделяющийся клочок земли. Я даже не смогла разглядеть его размеры, понятно было лишь то, что он, вознесенный над водами моря, являлся частью платформы, на которой покоился замок.

Не с первого раза мне удалось извлечь факел, да и это простое действие потребовало последующего отдыха. Мерзли ноги, несмело ступали по отполированному каменному полу, норовило соскользнуть покрывало и обнажить наготу. Сколько столетий помнят все эти камни? И позади ли остался расцвет некогда тут жившей династии?

Я припала к стене, переводя дух, прикрыла глаза. Плыли дамы в парчовых и бархатных платьях, украшенные жемчугами и рубинами, обмахивались веерами и мило улыбались, ни на миг не забывая про ядовитые порошки, утаенные в перстнях с секретом, и маленькие лезвия в искусно сотворенных прическах. Галантно разминались кавалеры и мягко вели избранниц, изящно ускользая от разговоров о грядущем устранении соперников. Дипломатическая игра речей и особое искусство обмена взглядами, тайные жесты, ничего не значащие для непосвященных и оставленные в особых местах цветы, красноречиво передающие послания. Или все иначе было? И присаживались красавицы на корточки в углах, и отворачивались в сторону рыцари, чтобы исторгнуть содержимое желудка, освобождая его для новых блюд. Резкие запахи духов не перебивали дурную вонь нечистот и немытых тел, по одеждам скакали блохи, в прядях и локонах роились насекомые, ткани скрывали нарывы и сыпи пораженной кожи, а веера прятали гнилые пеньки зубов. Торжествовали тиф и чума, падали, пораженные горячкой, сливки общества, рождая новые всплески раздоров и взаимной ненависти. Сбивая в кровь пальцы, драила прислуга полы и стены, услужливо подносила тянущие к земле подносы с жирными утками, сочащейся свининой и заморскими фруктами. Кусали губы и сдерживали стоны молодухи, когда очередной господин пьяно копошился в юбках, пытаясь добраться до девственного цветка, зная, что в случае беременности им грозит быть скинутой в морскую бездну. Покорно прятали глаза сильные мужики, уже видевшие ни раз и не два последствия гнева господ на обезображенных лицах таких же подневольных, как и они…

Стены молчали, не нарушала тишины и я. Воображение рисовало одну картину за другой, предполагая, но не зная — была ли хоть одна из них близка к действительности.

— А кто ты, разноглазый? — Шепот отразился от стен и пошел гулять, подобно сквозняку, по коридорам. — Потомок ли великих или жалкое отродье? Бастард или богач, покусившийся на культурное достояние страны? Руководитель эксперимента или невольная жертва?

Нет, ты не выглядел жертвой. Значит, как минимум, добровольный участник. Или я опять все путаю, не уверенная в том, что ночной разговор действительно случился.

Вопросы множились, перестраивались в голове бесчисленными фрагментами мозаики, гудели встревоженным ульем. А кто эта девочка с милой внешностью и ужасным характером рохли? Наемница? Нет, она что-то твердила о спасении господином… Фамилия никак не желала вспоминаться, бродила на краю сознания, трансформировалась в нелепо звучащие слова. Ладно, я еще вспомню, если мне это потребуется. Кого я обманываю? Потребуется ведь, когда я вернусь домой, то обязательно засуну свой нос в Интернет, в архивы, еще куда-нибудь, и попробую все разузнать.

И все же — какова роль отведена мне? А какова — ему? А этой девчонке? И кто такой Рутхел? Да, так эта Эллис назвала своего господина, хранителя. Хорошо так назвала, с придыханием, с каким-то даже неявным обожанием. А разноглазый как представился? Арвелл. Арвелл, Эллис и Рутхел. Арвелл и Рутхел — одно лицо? Разноглазый и есть неведомый хранитель?

Придет время, и я еще спрошу. Еще наступит тот момент, когда вопрос окажется очень уместным. А, может, и не спрошу, все самостоятельно пойму. В голове рождались первые, столь же неумелые, как и нетвердые шаги, планы. Как бы все ни было, и в каком бы искусственном мирке я не оказалась, но есть глубинная сущность, для которой не играют роли никакие изменения. Я окрепну, наберусь сил, все исследую, окручу начальника всего этого безобразия, даже если им окажется тот отталкивающий тип, и, верная себе, выйду на свободу. Кто знает, может быть даже с каким-то имуществом. Разумеется, это в том случае, если мне не удастся просто сбежать.

— Что будет дальше, хранитель? Слышишь ли ты меня сейчас? Наблюдаешь даже? Ну, наблюдай. — И я с мрачной усмешкой продемонстрировала средний палец в безмолвную тьму.

Темные камни сурово молчали, стены не давали никакого намека. Они лишь вели дальше и дальше, нехотя прерываясь на лестничные пролеты и очередные створы дверей из осыпающегося дерева. Бежать сразу, чтобы очутиться без всего где-нибудь в жопе мира? Бежать босиком, вывалиться на трассу, размахивать руками и орать вслед матом, потому что никто не желает подбирать грязную бродягу?

Нет, нужно сначала найти оружие, одежду, какие-то ценные предметы, за которые можно будет потом выручить достаточную для выживания сумму. Там уж как-нибудь, хотя бы тем же автостопом, я сумею добраться до родных краев.

Вопрос в другом — может ли храниться здесь хоть что-то для меня ценное? Могут ли покоиться в потаенных уголках, если совсем уж дать волю фантазии, нежные опалы и пленительные сапфиры? Выдержат ли сырость и губительный упадок огненные рубины и помнящие дни расцвета изумруды? Не тяжко ли, незримо для человеческого уха, вздыхают черные и розовые жемчуга, перевитые нитями серебра и золота? И что освещает искусно выточенные грани роскошных алмазов, укрытых от жадных глаз? Подергиваются от тяжести времен тусклым налетом голубые аквамарины, меркнут зеленые и багровые гранаты, ждут перемен загадочные александриты, жаждут восхищенного удивления яшма и агаты, из последних сил хранит в себе капли солнца янтарь, умирает от одиночества чароит и помнит еще о магических деяниях горный хрусталь. Турмалины и цитрины, ониксы и нефриты, бирюза и аметисты шептали, стонали, взывали каждый на свой лад, создавая хор отчаяния, рождая песнь тоски о нежности и тепле человеческих рук, о жажде пульсации человеческих сосудов и шелковистости человеческой кожи.

Мне казалось, что не воображение, а действительно, за пределом слышимости звучали эти мелодии, превращаясь в какофонию звуков, смешивающиеся, но все же позволяющие отделить и понять каждый голос, стон, плач.

Нет, я совсем не о том думаю, глядя на этот лестничный пролет. Сбежать бы по нему, добраться до выхода, высвободиться, пока не стало поздно. И бог с ним, с камнями, не в этот раз, даже если они действительно здесь есть. Мимо… все же пока мимо пролета, не стану я оправдывать ожидания похитителей.