Журнал «Если», 2006 № 12 - Матвеев Андрей Александрович - Страница 22

Карнавал они устроили через два года после ухода пожилого. Как раз в тот день, когда к ним пожаловал первый котоголов.

Я слушаю землю. Этому меня научили год назад. Надо лечь, приложить ухо и закрыть глаза.

— Слушайте, — сказала нам тогда Старшая Мать, — и будьте внимательны! Это не просто шаги, шорохи, всхлипы и стоны: земля говорит. Когда вы научитесь понимать ее язык, то сможете заглядывать в будущее — вам понятно?

Тогда я кивнул, хотя ничего не понял. Как это, заглядывать в будущее? Ведь даже утром часто не знаешь, что произойдет вечером. Иногда мы разговариваем об этом. Белка считает, что никакого будущего нет вообще, все это выдумки. Ведь будущее — это когда не знаешь, что случится, а мы и так все знаем, по крайней мере, сама Белка знает, что с ней будет, когда она вырастет.

— Что? — спрашивает ее Димон.

Я молчу, мне это не интересно. Только хочется узнать, возьмут ее в матери света или нет. Хотя чего тут гадать, Белку слишком тянет к мужчинам, Старшая Мать не возьмет ее к себе в ученицы, и даже Монка не возьмет, хотя сама Монка ничего не решает: что ей скажут, то и делает.

Белку тянет к мужчинам, меня тянет к Белке.

Если долго слушать землю, то можно услышать свое будущее.

Мое будущее меня интересует, даже ближайшее. Например, смогу я попасть на карнавал или нет.

Земля холодная, в ней что-то гудит. Наверное, это корни устраиваются на зиму, сворачиваются в клубочки и готовятся уснуть. Через месяц выпадет снег. Ну, может, через два — это было бы слишком хорошо! Я не люблю снег, зимой приходится постоянно сидеть в жилище, а когда выбираешься на улицу, то быстро замерзаешь, не спасают даже сшитые из шкур накидки, ветер забирается внутрь, приносит с собой холод.

У некоторых старших есть странные теплые веши, в которых не мерзнешь. Они приносят их оттуда же, откуда и ту одежду, которую нам выдают раз в год. Но этих вещей мало, и они достаются тем, кто добывает еду. Мне не положено, сны ведь можно видеть и так, сторожить бочки — тоже.

Кроме корней еще в земле живут странные существа. Старшая Мать называет их хохряками. Вроде бы на них охотятся котоголовы, только я ни разу не видел, чтобы котоголов притаскивал к жилищу какую-нибудь неведомую тварь. Бывает, они ловят птичек, любят рыбу, но кто такие хохряки — этого я не знаю до сих пор.

Старшая рассказывала, что они смахивают на кротов, только не слепые. А еще у них очень большие зубы, по четыре сверху и снизу, острые и загнутые. И длинные когти на лапах, которыми они прорывают в земле ходы. Котоголовы ловят их на закате, когда хохряки выползают из своих нор подышать свежим воздухом.

Старшая любит рассказывать всякие страшные истории. Но про мертвецов я услышал не от нее. Это Монка мне сказала, когда я спросил ее, что происходит с теми из нашего жилища, кто вдруг перестает видеть свет.

— Они умирают, — сказала тогда Монка и добавила: — И становятся мертвецами. Вот мы с тобой сейчас живые, но когда-нибудь тоже перестанем видеть свет костра и пламя, горящее в бочке. И присоединимся к ним.

— А они куда деваются? — спросил я, почему-то дрожа.

— Их зарывают в землю, — сказала Монка, — и со временем они сами становятся землей! Понял?

Вот это я действительно понял. Гораздо лучше байки о том, что, слушая землю, можно узнать свое будущее. Иногда мне кажется, что слышу я совсем другое: как глубоко внутри земли прорастают мертвецы. Хорошо, что сейчас светло, а то бы мне стало страшно. Ведь они не просто прорастают, они становятся корнями, ссохшейся и ломкой осенней травой, пожелтевшими деревьями и серо-черными камнями, которых так много вокруг.

Я вздрагиваю, котоголов презрительно смотрит на меня и потягивается. Он ничего не боится, только вот навряд ли он знает про мертвецов. А если и знает, то не скажет, махнет хвостом и побежит дальше.

По дороге, вдоль реки, пробегали хохряки…

Смешная фраза, только что пришедшая мне в голову. Я перестаю слушать землю, встаю и отправляюсь вслед за котоголовом. Лучше думать про хохряков, чем про мертвецов. Хохряк — мертвяк!

Котоголов внезапно остановился и зашипел. Я чуть не споткнулся о камень и не грохнулся плашмя на землю. Звереныш посмотрел на меня, и мне показалось, что он просит меня притихнуть, затаиться, стать тенью. Я послушно лег на землю, но уже не стал прикладывать к ней ухо, а просто распластался, как ящерица, пытающаяся стать невидимой.

И услышал шаги. Вкрадчивые, осторожные, но не женские. Более уверенные, так ходят наши мужчины-охотники, когда хотят незаметно подкрасться к зверю.

Сейчас наши мужчины должны делать маски.

А других здесь просто не может быть.

Или случилось нечто, о чем я и понятия не имею.

Из норушки, из земли, повылазят хохряки…

— Здесь! — слышу я уверенный голос.

Я знаю его. Это один из самых умелых мужчин-охотников. У него прозвище Бонза, по имени же его никто не называет, даже Старшая Мать, которая всегда предпочитает называть всех по именам, если, конечно, рядом нет чужих.

Хотя чужих у нас никогда не бывает.

— Почему здесь, Бонза? — Голос молодой, его я тоже знаю. Тоже из мужчин-охотников, прозвище у него смешное — Кирдык, он всегда, когда его о чем-нибудь спрашивают, говорит: — Кирдык пришел!

— Вот и прозвали, хотя имя его мне известно — Леонид.

— Потому что сюда никто не ходит! — отвечает Бонза.

Мы с котоголовом еще плотнее вжимаемся в землю.

Лучше им нас не видеть. Не нравится мне, что они здесь! Бонза с Кирдыком должны сейчас вместе со всеми готовиться к карнавалу, а они притащились туда, куда ни им, ни мне ходить нельзя.

И голоса мне их не нравятся. Что-то в них неприятное, будто змеиное. Лучше бы хохряков услышать, и то спокойнее было бы.

— Значит так, — говорит Бонза, — подождем, пока пройдут первые сутки карнавала…

— А она не догадается? — спрашивает Кирдык.

— Не догадается, — так же, по-змеиному, шипит Бонза, — она настолько во всем уверена…

Котоголов вдруг громко чихает.

У них это бывает, вылизывают свою шкурку, вылизывают, нажрутся шерсти, а потом вычихивают обратно. Громко и утробно, очень хорошо слышно.

— Эй! — громко говорит Бонза. — Кто здесь? Пошли посмотрим!

Я решаю не дожидаться, пока меня найдут и навесят оплеух, разворачиваюсь и несусь вниз, сквозь заросли ольхи и бересклета. Котоголов бежит рядом со мной. Сверху слышны крики и ругань.

Наконец я оказываюсь в самом низу распадка и останавливаюсь, долго отпыхиваясь.

По распадку, вдоль реки, пробирались хохряки…

Если они нас найдут, то придется плохо. И мне, и котоголову, хотя звереныш убежит, а меня они догонят. Я услышал что-то такое, чего не должен был слышать, иначе они бы не потащились совещаться сюда, в запретное место.

Мне надо возвратиться и рассказать обо всем Старшей Матери, может, она поймет, в чем дело.

И тут я понимаю, что рассказать ничего не смогу, ведь я сам тоже был в запретном месте, и мне придется отвечать на вопрос: зачем я здесь оказался?

Не могу же я сказать, что котоголов повел меня туда, где березовая роща, и для того, чтобы я напластал коры и сделал себе маску.

Для карнавала, на который мне нельзя.

— Нет, — слышу я отдаленный голос Кирдыка, — я не полезу вниз, там все ноги переломаешь!

— Зверь какой-нибудь, — это уже Бонза, — может, кабан или косуля, спугнули…

Я подмигиваю котоголову. Значит, я — кабан, а он — косуля. Они нас спугнули, и мы унеслись вскачь. Так быстро, что до сих пор не могу отдышаться.

— А кто чихал? — это опять Кирдык спрашивает.

— Звери тоже чихают! — совсем уже затухающим голосом говорит Бонза, и я догадываюсь, что они уходят.

Мне тоже надо бы отсюда сваливать, но пока нельзя.

Я проверяю, на месте ли нож. Он на месте, висит на поясе.

Березовая роща рядом, ее хорошо видно в лучах дневного солнца.

Где-то там, за ней, хижина королевы карнавала.

Мне безумно хочется пройти сквозь березовую рощу и хотя бы одним глазком, да взглянуть.