Прекрасные тела - Каннингем Лора - Страница 29

Дело в том, что Лисбет могла вызвать образ возлюбленного, поглядев на то место в пространстве, которое он некогда занимал. Не то что бы она его на самом деле видела — нет, все происходило вовсе не так, как в «Привидении»[50] и других старых фильмах с канала «Классика американского кино», где призрак разгуливал по свету этакой бледной копией самого себя, незримый для большинства людей. Нет, Лисбет понимала, что на самом деле Стивена здесь нет. Просто она могла вызвать его образ.

Она представляла себе, как он сидит в ее кресле у огня или выходит из душа с полотенцем на бедрах. Стивен Войку был бледен, как призрак, причем бледен от природы и настолько, что казался собственным негативом. Обладатель самых светлых волос на свете, самых бесцветных ресниц. Его глаза имели склонность «линять», становясь из голубых бледно-сиреневыми.

У Лисбет не было необходимости закрывать глаза, чтобы представить себе Стивена: стоило ей позвать его, причем позвать изо всех сил, как он появлялся — в натуральную величину — в том дверном проеме, где впервые поцеловал ее. Проем завершался изящной архитектурной деталью, мавританской аркой, и именно в этой арке Стивен поцеловал ее, сперва дружески, а потом страстно, и его язык словно бы провел черту между их приятельскими отношениями и той связью, которая вскоре стала так много значить для Лисбет.

До того вечера их знакомство носило бессистемный характер. У них были общие друзья, и они часто оказывались в одних компаниях. Однажды Лисбет даже занималась у Стивена на курсах фотографии. Они встречались на больших вечеринках, а иногда натыкались друг на друга в ресторане. Их знакомство длилось много лет, и Лисбет знала, что Стивен живет по соседству, всего в паре кварталов от нее. Она также знала, что он женат на драматургессе, известной своей нервозностью. Его жена часто уезжала на премьеры своих пьес в другие города, а вернувшись в Нью-Йорк, в основном сидела дома, планируя следующую поездку или переживая из-за того, как приняли ее последнюю пьесу. По слухам, эта женщина отличалась психической неуравновешенностью, и кроме дыма французских сигарет, которые любила и Лисбет, вокруг Стивена Войку клубилась еще и убежденность, что, если он оставит жену, та сойдет с ума, а то и вообще умрет. Выражение сдержанной печали шло Стивену, как дорогой одеколон. Казалось, он давно уже не играет в любовные игры. Всякий раз, когда Лисбет натыкалась на него, они оба чересчур бурно выражали свою радость от встречи — обнимались, смеялись. В эти краткие моменты воссоединения с чужим, в сущности, человеком Лисбет приветствовала и свои надежды, свои мечты о мужчине. Еще до минуты их настоящего сближения им обоим казалось, что они подозрительно хорошо знакомы.

Потом у него вошло в привычку устраивать долгие, ленивые ланчи в «Le Chat Blanc» — бистро на первом этаже дома Лисбет. Он всегда сидел за одним и тем же столиком на террасе, и вскоре Лисбет стала высматривать его белую голову, склоненную над каким-нибудь иностранным журналом. Как-то раз Стивен неожиданно сфотографировал ее. К собственному удивлению, она не попыталась закрыться рукой, а только улыбнулась. На следующий день он принес ей фотографию, которую намеренно «передержал», чтобы Лисбет выглядела на ней такой же призрачной, как и он сам. Он по-европейски склонил голову (хотя из Румынии он уехал еще мальчиком, двадцать лет назад), приглашая ее на чашечку эспрессо. Она приняла приглашение.

Лисбет и Стивен посокрушались о том, что в Нью-Йорке становится все больше «сетевых кофеен». Они оба предпочитали кофейни оригинальные, не похожие одна на другую. Потом они поострили о потоках кофе с молоком, захлестнувших их район, и о слишком больших чашках. Очевидно, эти чашки — нечто вроде городской версии огромных (размером с человеческую голову) кружек, подаваемых в придорожных забегаловках.

Смеяться со Стивом было легко и приятно. Лисбет показалось вполне естественным пригласить его к себе, показать ему свои картины, торжественно водрузить сделанную им фотографию на каминную полку. Но едва они вошли в священную тишину «2 А», как он рывком притянул ее к себе. Он был в старом плаще, и Лисбет, сама себе удивляясь, привстала на цыпочки и начала расстегивать его пуговицы… Она даже не узнала собственный голос, обращаясь к Стиву, шепча его имя, когда он прижимался к ней. Все происходило так, словно бы их случайные встречи наконец-то привели к этому окончательному, полному смысла слиянию их истинных «я».

Первое свидание задало тон всему их роману и по-прежнему не теряло своего очарования. Стивен Войку навсегда остался Стивеном Войку того вечера. Когда теперь Лисбет «видела» его у себя в квартире, он был одет так же, как и в тот день, и она снова представляла, как начинает его раздевать, сначала снимая с него плащ, а потом уже расстегивая ремень. Они вместе упали на неубранную постель, в избыточную пышность перин и подушек. Он засмеялся, сбрасывая книги и журналы, чтобы расчистить место. Стивен Войку даже входил в нее по-особенному: оставаясь неподвижным, он поднимал ее к себе, и они начинали медленно раскачиваться взад и вперед, глядя друг другу в глаза, как им казалось, целую вечность.

И вот теперь он ушел. Хотя он по-прежнему жил по соседству, им почему-то уже не случалось встретиться на улице; он перестал пить кофе в ее бистро. Может, он избегал ее? А может, добрая судьба, так часто позволявшая им сталкиваться друг с другом, теперь решила приговорить их к раздельному проживанию? Лисбет высматривала его повсюду, но не видела нигде, кроме собственного воображения, кроме своей спальни. Он казался невероятно красивым — этаким призрачным красавцем, но его образ начинал распадаться, и даже воспоминание о нем, во всей своей четкости, теперь исчезло.

«Он не виноват», — сказала себе Лисбет и встала с постели, оставив тепло перин вместе с таящимся в них ароматом Стивена. Его вина была в его добродетелях — в доброте, слабости, боязни причинить боль Лисбет или жене. В результате из-за его нерешительности пострадали обе женщины.

Стивен женился в двадцать четыре года — вот к какому типу мужчин/юношей он принадлежал. У них с женой не было детей, зато была собака, спаниель Клео, к которой они оба питали искреннюю привязанность. Всякий раз, когда Стив говорил о Клео, его голос становился мягче, и Лисбет понимала: он любит собаку слишком сильно, чтобы оставить ее. Возможно, в их сражении за Стива победила именно собака. Он часто выгуливал Клео возле дома Лисбет, и та не раз приглашала его зайти как-нибудь к ней вместе с собакой. Но в подобных случаях на лице Стивена возникала гримаса, свидетельствующая о глубоких нравственных переживаниях, словно он считал непозволительным вовлекать собаку в свой адюльтер. Вот поэтому Лисбет так никогда и не увидела Клео живьем, только ее фотографию — в Центральном парке вместе со Стивеном.

Сейчас Лисбет представила их со Стивом последнюю встречу. Он натянул толстый свитер, потом накинул плащ, улыбаясь ей своей нежной, но слабой улыбкой. «Может, лицо человека — это его судьба?» — думала Лисбет, вспоминая маленький, почти не выступающий вперед подбородок Стива, его короткую нижнюю губу, словно бы естественным образом ускользающую от контакта. Да, чтобы целоваться с ним, требовалась особая сноровка: не так-то просто было впиться в эти узкие губы. Его пенис порой тоже вел себя нерешительно, как будто медля перед тем, как войти в Лисбет, зато имел привычку задерживаться в ней надолго, точно ему хотелось бы остаться там навсегда.

Казалось, Лисбет хорошо помнила выражение глаз Стива: они сияли любовью, но зрачки затуманивала какая-то тень — быть может, сожаления? Знал ли он в ту последнюю ночь, что уходит навсегда, что больше к ней не вернется? Был ли его уход спланирован заранее? Еще раз пристально вглядевшись в образ Стива, в его призрачное «я», Лисбет подумала: «Нет. Он не знал». Весь его облик свидетельствовал о полной невиновности. Какое счастье, что такие мгновения не исчезают бесследно, что эта секунда реальности, дававшая Лисбет утешение, все еще существует где-то в Солнечной системе.