Рыжеволосая бестия - Хатчинсон Мэг - Страница 12

— Принеси горшок, тот, который в кухне стоит, рядом со свечами. — Анна тихо засмеялась, крутя и переворачивая в пустых руках воображаемый горшок. — Я скопила немного… Видишь, моя девочка…

Сколько раз она уже слышала это! Мать гладила Алису по голове, но она знала, что не ее ласкает материнская рука, не ей предназначена эта улыбка. Это к Tea обращается мать, ей улыбается.

— Видишь…

Анна снова засмеялась. Но от нежного материнского смеха у Алисы сдавило сердце. Даже сейчас мать, глядя на Алису, видела перед собой Tea.

— Смотри, я скопила немного денег, чтобы купить ткань на новое платье. Ткань под цвет твоих прекрасных глаз… Моя доченька пойдет на ярмарку нарядная, как принцесса.

Их обеих всегда водили на ежегодную ярмарку, в семье это событие считалось праздником, поэтому обеим дочерям шили новые платья. Дождавшись, когда мать заснула, Алиса начала и сама готовиться ко сну. Отец не допустил бы, чтобы одна из дочерей пошла в новом платье, а другая… Но и ему не под силу было сделать так, чтобы обе дочери были одинаково дороги матери.

Алиса изо всех сил старалась спрятать в себе свою боль и обиду, старалась убедить себя, что мать можно понять… Сколько раз она повторяла, что Tea самая младшая в семье, поэтому ее и любят больше всех. Однако никакие доводы не могли сдержать слез, не могли унять боль.

Старший брат Джеймс понимал ее. Джеймс, смастеривший тележку. Возможно, и ему, когда он был совсем маленьким, пришлось пережить ту же боль, почувствовать, что значит быть обделенным родительской любовью? Наверное, с годами он научился жить с этим ощущением и не страдать. А еще, может быть, он надеялся, что и Алиса научится этому…

Она научилась.

Густые локоны были уже наполовину заплетены в косу, когда пальцы Алисы замерли.

— Я научилась жить с этим ощущением, Джеймс, — прошептала она. — Только до сих пор не знаю, как избавиться от боли.

6

Не думала она, что его не будет так долго.

Алиса посмотрела на сверток, аккуратно завернутый в папиросную бумагу. Она решила занести это красивое кисейное платье с кружевами заказчице по дороге из Вензбери… А еще она собиралась сходить на могилу к Дэвиду, попрощаться. Алиса осознавала, что это будет самое трудное, ведь ей придется оставить мальчика в городе, где его никто не знал и где он никому не был дорог. Что ж, она будет хранить любовь к нему в своем сердце, и он останется с ней навсегда. Она будет любить этого несчастного слепого мальчика, как и прежде…

В ту ночь она не выпускала Дэвида из рук. Крепко прижимала ребенка к себе, пока еще слышалось слабое дыхание, и даже потом, когда от прикосновения смерти его лицо, маленькие ручки и ножки стали холодными и белыми, как мрамор. Она не хотела отпускать его, ей казалось, что, если она будет продолжать легонько покачивать его, напевая тихую нежную песню, жизнь вернется в маленькое застывшее тельце. И только когда Иосиф предложил взять мальчика, она выпустила его из рук.

Как ей удалось пережить эту смерть? Как она смогла выдержать боль, которая разрывала ее душу на части? И все же она выдержала.

Иосиф старался помогать ей, но, как бы ему ни хотелось, сам он не мог оформить смерть ребенка официально. Вспоминая об этом сейчас, Алиса вновь увидела перед собой искривившееся от отвращения лицо регистратора, когда она сказала, что отец ребенка неизвестен. А когда она добавила, что этот ребенок приходился ей племянником, а не сыном, на губах чиновника появилась саркастическая улыбка. Делая гусиным пером необходимые записи в свидетельстве о смерти, регистратор лишь насмешливо хмыкал, раздувая тонкие ноздри. Потом он бросил на стол перед ней бумагу и жадно сгреб деньги.

Так были потрачены еще два шиллинга и шесть пенсов из тех денег, которые удалось выручить от продажи нехитрого материнского скарба: мебели, посуды, постельного белья.

«У меня полным-полно такого добра. Уже и складывать некуда… — вспомнились ей слова приемщика в магазине подержанных вещей. — Сейчас многие избавляются от мебели и всякой дребедени. Да только где я найду покупателей на все это? Так что могу дать пятьдесят шиллингов и ни таннером[1] больше… Согласны — берите деньги, несогласны — забирайте обратно свое барахло».

Два фунта десять шиллингов! Алиса посмотрела на пакет в папиросной бумаге. Ткань и кружева, которые лежат в нем, стоят больше. Но именно во столько оценили все то, что было нажито ее родителями… во столько оценили их жизнь!

Выхода не было, пришлось соглашаться. Нельзя же покидать Дарластон совсем без денег. Но эти шиллинги так быстро расходились.

Пять шиллингов она заплатила врачу, еще двенадцать ушло на маленький гроб. Можно было заказать гроб подешевле. Мистер Уэбб, гробовщик, был с ней добр и разговаривал сочувственно. Он предложил взять простой гроб без обивки и медной таблички, что обошлось бы не так дорого. Но она отказалась. Наверное, причиной тому было чувство вины. Вины за то, что она не смогла дать ребенку ничего, кроме своей любви. Ведь ничего хорошего за свою короткую жизнь Дэвид так и не успел узнать, ничему не успел порадоваться. Пусть хоть после смерти он полежит на атласном белье. Алиса поблагодарила гробовщика за предложение и заказала более дорогой гроб.

Потом нужно было заплатить за отпевание. Сама она потеряла веру, в которой ее растили, — Бог отвернулся от Алисы Мейбери, и она уже не ощущала потребности в ней. Но имела ли она право решать, что будет лучше для ребенка, который еще ничего не понимал в жизни? Который был слишком мал, чтобы принимать собственные решения? Долго и мучительно думая над этим, Алиса в конце концов пришла к выводу, что независимо от ее переживаний, независимо от того, что творилось в ее душе, Дэвид ни в чем не должен быть обделен.

И она отнесла его в церковь.

Взгляд Алисы вновь устремился в окно. Она смотрела на массивное здание церкви, почерневшее от старости и копоти металлургических заводов, облепленных со всех сторон неказистыми домиками, из труб которых тоже валил густой дым.

Никто не ходил по домам и не собирал деньги, как было заведено у обитателей Бут-стрит, соседи не бросали в картуз мелкие монетки на оплату похорон. Здесь никто не пришел выразить соболезнование; дети не клали на гроб букетики из полевых цветов; из всей семьи она одна провожала этого маленького мальчика к месту вечного успокоения. Ближайший по родству мужчина не провез гроб по улицам и не занес его в церковь.

«Давай я, сестричка, давай я отнесу парня».

Ей показалось, что эти слова Иосифа вновь прозвучали где-то рядом и сразу же послышались другие, произнесенные более тихо.

Возможно, Алиса подсознательно понимала, что подумали бы обитатели города, если бы увидели Иосифа, провожающего ее в церковь, и уже тогда хотела оградить его от злых языков, поэтому отправилась одна.

«Я поеду в тележке, Алиса, я поеду в тележке».

Эти слова донеслись до нее вслед за шепотом Иосифа. От них защемило в сердце и на глаза навернулись слезы. В этой просьбе она не могла отказать. Дэвид любил кататься в тележке, когда был жив… Пусть прокатится еще раз, последний.

Она посетила приходского священника. Он слушал ее внимательно, и, в отличие от регистратора, в глазах его не было заметно ни осуждения, ни насмешки. Он с пониманием отнесся к нежеланию Алисы лишний раз пользоваться добротой Иосифа Ричардсона, поэтому согласился провести службу в тот же вечер.

В церковь они пошли вместе с матерью.

Взгляд Алисы опустился чуть ниже, где начиналось большое поле. Густой ковер из красных маков, наперстянок и васильков расстилался от Холл-энд-коттеджа до самой церкви.

После разговора со священником она не стала нигде задерживаться и быстро вернулась домой. Поблагодарив Иосифа, который, вместо того чтобы отдыхать, сидел с Анной, она повела мать в поле. Бабушка Дэвида должна была принять хоть какое-то участие в его похоронах. Анна не понимала, зачем они собирали полевые цветы. Продолжая пребывать в своем иллюзорном мире, где она жила в окружении мужа и детей, Анна что-то шептала своему «прекрасному ангелочку» и нежно гладила голову дочери, которую, кроме нее, никто не видел. Алиса с трудом сдержала слезы. Мать покинула ее навсегда, так же как Дэвид.