Ночью все волки серы - Столесен Гуннар - Страница 54

Поскольку теперь мы говорили об Ульвене, я невольно перевел взгляд на него.

Что-то произошло с ним, теперь он сидел, согнувшись, как от резкой боли, вцепившись в краешек стола. На болезненно-желтой коже выступили капельки пота, и я увидел, что пальцы, обхватившие рукоятку тяжелого пистолета, побелели. От уголков рта вниз пролегли две горькие складки, а глаза заволокло дымкой, казалось, он вот-вот потеряет сознание.

Но дуло пистолета все так же точно было направлено в мою сторону, и все так же зияло черное отверстие.

Этот новый поворот судьбы, такой же неотвратимый, как и невероятный, поразил меня: неужели мне суждено завершить свой жизненный путь так бесславно, и, может быть, не только мне, но и нам обоим, а может быть, и всем троим. Но это были совсем не те люди, которым я хотел бы составить компанию, даже в смертный час. И не тот дом, все не то…

— Но ведь в семьдесят первом… — начал я.

— Заткнись, — отрезал он. — Надоела мне вся эта чушь. Не желаю… — его голос на секунду дрогнул, и вдруг: — Да расскажу я тебе о пожаре. Все было не так, как ты думаешь. Хеллебюсту и мне было наплевать на все эти предупреждения. Конечно, ему были нужны страховые суммы, но при условии, что в цехе никого не останется. За одним исключением…

— Хольгер Карлсен.

— Помню, когда раздался взрыв… Я был убежден, что все, кто оказался внутри, убиты, но войти внутрь и посмотреть, что там с Хольгером Карлсеном, я был просто обязан. Расчет был верный.

— Иначе могло случиться, что он остался бы жив?

— Иначе бы он… — он умолк и оскалил зубы, лицо его исказила гримаса, нет, на этот раз не насмешки, а боли. Он тихо застонал. — Черт побери!

— Ты что, не понимаешь, что тебе надо к врачу! — воскликнул я.

— Харальд! — закричала Элисе Блом и бросилась к нему. Он пригвоздил ее на месте страшным взглядом.

— Не двигайся! Я застрелю тебя, Элисе! — ствол пистолета теперь был направлен в нее, и я воспользовался этим лишь для того, чтобы переступить с одной ноги на другую, но ствол тут же уткнулся мне прямо в живот. Я замер. Элисе Блом опустилась на колени и закрыла лицо руками. Ее затылок так и маячил у меня перед глазами, и я отчетливо видел, где кончается парик и начинается ее собственная кожа. Пелерина слетела с плеч, и обнажилась шея, нежная и беззащитная. Но погладить ее было некому, некому успокоить.

Я наблюдал за Харальдом Ульвеном. Он сидел теперь, как натянутая струна от боли и отчаянья, держался из последних сил, в этом зыбком пространстве, где единственной реальностью, единственной точкой опоры был этот черный, блестящий от смазки пистолет.

У меня заныли ноги, и я не знал сам, как долго я смогу простоять. Я чувствовал напряжение во всем теле, но особенно дрожали ноги. Смертельный страх стучал в животе, как неумолимый барабан судьбы. Ничего больше не замечая вокруг, я кивнул в сторону двух портретов у него за спиной:

— Ты остался верен своим убеждениям после всех этих лет?

— Нас больше, чем ты думаешь, мы постепенно пробуждаемся к жизни, за нами пойдет молодежь. Газеты пытаются замолчать этот факт, но число моих единомышленников растет — в Германии, в Норвегии и даже в Англии.

— Бывшие заклятые враги? — спросил я, совершенно обессиленный, — оплот демократии?

— Мы истинные демократы! — взорвался он. — За нами будущее, ибо мы очистим человечество и возродим его. Посмотри вокруг — повсюду грязь и беспорядки, распустились, о чистоте крови никто не заботится. Расы, нации — все смешалось. Но люди будущего должны быть чистыми и безукоризненно белыми, возрожденными…

— Пройти очищение огнем и кровью?

— Путь к освобождению мы проложим стальным клинком. Мы вырежем под корень большевиков и уродов, евреев и черномазых. Им не будет места в будущем обществе, все нечистоплотное и уродливое сгинет прочь.

На мгновение его взгляд устремился в какие-то заоблачные высоты, и я опять улучил момент, чтобы немного размять ноги. Затем он вернулся обратно на землю, и в меня уставились сразу три глаза — один черный и холодный, и еще пара тоже черных, но лихорадочно-жгучих.

— А ты часом не еврей, Веум?

Я провел рукой по моим светлым волосам:

— А что, похоже?

— А может, ты большевик?

Это нас может далеко завести, подумал я и заставил себя вернуться к окружающей реальности.

— Но в семьдесят первом, что было…

— Заткнись, тебе говорят. — Пистолет дрогнул. — Я же сказал, что расскажу тебе о пожаре. Все случилось так, как я и наметил. Хеллебюст дал нам столько, сколько мы попросили. Но обо мне уже ходили разные слухи, и мы решили, что получать свою долю наличными мне, пожалуй, не стоит. Мы с Элисе уже жили вместе, и меня вполне устраивало, что деньги перевели ей. А сама она действительно ничего не знала. Ее и не было в конторе, когда туда приходил Хольгер Карлсен со своими жалобами. Там были только Хеллебюст, я и фрекен Педерсен. Что касается этой дамочки, то она была полностью в руках Хеллебюста. Элисе что-то заподозрила, но скоро успокоилась, зная, что у нас с Хеллебюстом были какие-то дела со времен войны. Она вообще-то понимала, кто я есть на самом деле, без этих ваших ярлыков — «предатель родины», она считала меня борцом за святое дело и за наше будущее.

— Борец за святое дело, — повторил я как-то чересчур безразлично.

— А как ты думаешь, зачем я рассказываю тебе все это, Веум? — Опять показались его желтые зубы. — Зачем?

Я пожал плечами и только развел руками в ответ. Он сжал пистолет еще крепче.

— Мне нравится смотреть, как умирают люди. — И после напряженной паузы, от которой у меня заныло под ложечкой, добавил: — Но больше всего я люблю видеть страх в их глазах, предсмертный страх. Ну ты как, подвел черту, Веум? Ты веришь в бога? Ты как думаешь, куда попадешь — в рай или в ад, смерть вот-вот настигнет тебя?

— Я-то знаю, куда я попаду, — ответил я.

— И куда же? — насмешливо поинтересовался он.

— Туда, где тебе уж не бывать, Ульвен. И больше того, когда вся кровь из тебя вытечет, я еще буду прогуливаться по улице под твоим окном. — И показал рукой на то самое окно. — Поскольку буду еще жив.

— Это ты так думаешь, — пролаял он.

— Я знаю это точно, — сказал я и бросился в сторону. Но до окна я так и не добрался. Я споткнулся о коврик на полу, влетел в стену, колени мои подкосились, и я услышал, как за моей спиной прогрохотал выстрел. Мощный снаряд ударился в стену, где я только что стоял, захрустела посыпавшаяся штукатурка. Затем раздался еще один выстрел, я свернулся калачиком, как будто эта поза — поза эмбриона — было единственное, что могло спасти меня сейчас от смерти — и был уже внутренне готов к следующему выстрелу, и последнему.

Но больше выстрелов не последовало. Я слышал только тихие жалобные всхлипывания Элисе Блом и оглушающую, всепоглощающую тишину, которая всегда наступает после такого ужасного грохота в маленьких комнатках.

Я поднялся и посмотрел вокруг новым, свежим взглядом, как будто восстал из мертвых.

Стреляя второй раз, Харальд Ульвен вложил дуло пистолета себе в рот и нажал спусковой крючок. От выстрела остался на стене след в виде серо-красной медузы из крови и мозга, как раз между портретами Адольфа Гитлера и Видкуна Квислинга.

45

Я предоставил самой Элисе Блом позвонить в полицию, а также в любое другое место, куда она только захотела бы позвонить. Сам же я ушел из этого дома, качаясь, как после похмелья. Эти два выстрела все еще звучали у меня в ушах, и я едва разбирал дорогу.

Харальда Ульвена уже нет в живых. Он не успел рассказать мне о Ялмаре Нюмарке и о многом другом. Но мне это было и не нужно. Все ответы мне были теперь известны.

На набережной Страндкайен, как и на всех набережных Западного побережья, полно выкрашенных красной краской телефонных будок, распахнутых всем ветрам. Едва сойдя на берег, можно набрать номер человека, который давно забыл о твоем существовании, и слушать гудки «занято», пока не замерзнешь на сквозняке.