Алые нити прошлого - Голуб Елена Сергеевна - Страница 50

Увидев дом священника, молодой библиотекарь в очередной раз восхитился тем, как живут люди, достигшие в своей области солидных высот. Уважение и прилежная работа, по мнению Верпетия, неизменно приносили в жизнь человека достаток и хорошо устроенный быт. В тайне сетуя на своё собственное, не совсем усердное, рвение к познанию и наукам, юноша позавидовал небывалой целеустремлённости Мануэля. «Хотя он и довольно странный человек, — думал Верпетий. — Но зато он точно знает, что желает получить в конечном итоге. И нельзя не признать за ним верное служение Святой Церкви. Судя по всему, все эти богатства достались ему за особо важные заслуги перед Господом». И тут же молодой монах перекрестился и попросил у Бога прощения за свой грех завистничества. Но поделать с собой, увы, ничего не мог. Глаза молодого человека, проведшего полжизни в условиях крайнего аскетизма и отречения от всего мирского, теперь, увидев за стенами монастыря столь пышное изобилие, не могли насытиться — не представив своему обладателю соблазна жить таким же образом.

Мануэль выделил ученику большую просторную комнату на верхнем этаже дома. Она находилась прямо напротив библиотеки — «святая святых» господского дома, как нередко называли её слуги Мануэля. Войдя в свои новые апартаменты, Верпетий был поражён тем контрастом, который представился ему, едва он позволил своему воображению сравнить узкую монастырскую келью, ещё недавно служившую ему домом — и это совершенное, как ему казалось, творение архитекторской мысли.

Дело было в том, что комната, в которой предстояло «гостить» юному монаху, прежде использовалась Мануэлем совсем для иного рода нужд, а именно, служила инквизитору оружейной, где он в идеальном порядке хранил все те немногие «орудия смерти», что были освящены и одобрены Наивысшим Советом. Диего Хорхе редко самостоятельно охотился на особо несговорчивых представителей «бесовской гильдии», однако считал своим долгом знать о них как можно больше — в частности, всегда иметь при себе пару-тройку освящённых стрел (на всякий случай). Исходя из этого, комната была спроектирована таким образом, что высокие стрельчатые потолки всегда пропускали с крыши достаточно света и воздуха (это было необходимым условием сохранения качества и боеспособности оружия), из-за чего помещение казалось гораздо больше своих истинных размеров.

Со временем, Мануэль решил, что расположение оружейной напротив «очага познаний» является, в глазах его собственной прислуги — также весьма религиозной, в какой-то степени варварством. Поэтому он перенёс все боеприпасы и технические приспособления в подвал — туда, где находились узники, и где их удобнее всего (и, что ещё важнее, спокойнее) можно было использовать по прямому своему назначению. Оставленное без своей «сердцевины» помещение скоро обросло слоем пыли, и Мануэль как человек с натурой практической, хоть и несколько экстравагантной в своём проявлении, обустроил её в качестве «комнаты для гостей». Это давало, во-первых, покой его совести, так как комната, пускай и пустая, но предназначалась всё-таки для благого дела. А во-вторых, свободное помещение в доме отводило от него очередные подозрения в человеконенавистничестве, которыми часто грешили языки местной деревенской черни.

В какой-то момент Верпетию представилось даже, что эта комната была когда-то чем-то вроде алтаря, но он почти сразу же отбросил эту мысль, заведомо зная, что будь это на самом деле правдой — такому как он вовек не грозило остановиться здесь. Пусть и на весьма короткий срок.

Закинув в свободный угол свой вещевой мешок, юноша устало рухнул на скромных размеров кровать. Впрочем, она была весьма велика — если сравнивать её с бывшим ложем, состоявшим из кучи соломы на холодном каменном полу. Такое «ложе» представлялось Верпетию вполне достойным самого короля — в том случае, если бы он вдруг решил остановиться в хорошем, богатом трактире, с чем и можно было сравнить дом инквизитора.

Подняв глаза на потолок, Верпетий увидел деревянные перекрытия, сконструированные в виде церковных арок — настолько высоко были соединены между собой балки. Крышу буквально пронизывали солнечные лучи, оставлявшие за собой пепельно-серые дорожки, внутри которых мелкими искрами вилась пыль. «Если, не дай бог, пойдёт дождь — меня ждёт весьма „мокрый“ приём, — подумал между тем Верпетий. — Остаётся надеяться только, что в следующие пару недель погода будет к нам милостива». Под «нами» монах, разумеется, подразумевал себя и своего учителя, однако он тут же вспомнил, что комнаты Мануэля располагаются этажом ниже и, следовательно, ему подобная беда явно не страшна.

Вытянув ноги и ощутив прилив бодрой энергии вкупе с хорошим аппетитом, Верпетий приподнялся на локтях и оглянулся вокруг: что касалось убранства комнаты, то оно было столь же прекрасно в своей простоте, сколь и практично. Средних размеров гардероб прочно стоял на крепко сколоченных дубовых ножках (он, насколько хватало знаний Верпетия, был явно французского происхождения). Стол и пара стульев были изящно вырезанными из вишнёвого дерева и, казалось, прибыли сюда прямиком из столовой самого Папы Римского. Рядом с кроватью стоял маленький комод из дерева простой породы, имевший, однако то преимущество, что оснащён он был редким для того времени «секретным» механизмом: каждое из четырёх его отделений имело потайной отсек, куда в экстренном случае, можно было спрятать все ценности.

Повозившись с парой отсеков, юноша бросил это занятие и решил подойти к большому окну, выходящему на западную сторону улицы. Из окна открывался прекрасный вид на деревенскую площадь, и даже сейчас, в снежное время года, она ярким пятном выделялась среди остальных серых построек простых бедных крестьян. Там и тут мелькали пёстрые палатки торговцев, предлагавших каждую неделю новый товар. Сейчас день был будничный, и оттого весёлых зазывных криков было почти не слышно, а те же, что изредка долетали до уха молодого монаха — принадлежали людям явно недовольным качеством купленного ранее товара. Ибо представляли они собой, в общем массиве, отборную брань чернорабочих крестьян, перемежавшуюся, время от времени, гневным женским повизгиванием.

Особенно «приметной» частью площади являлась возвышавшаяся посреди неё виселица, трансформировавшаяся в случае необходимости — в высокий помост для костра. На высокой перекладине «петли свободы», как частенько называли виселицу бедняки, развевалась длинная красная лента, символизировавшая предупреждение о том, сколь опасными могут быть «игры с дьяволом» и обычным человеческим законом.

Верпетия слегка передёрнуло от отвращения — он никогда не любил зрелища прилюдной казни, и не понимал тех людей, которым вид крови или корчащегося в предсмертных судорогах тела доставлял удовольствие. Он быстро отвернулся, почувствовав внезапный приступ дурноты. Взгляд его упёрся в противоположную стену, целиком затянутую гобеленовым холстом, изображавшим сцены из жизни великомучеников. Поделённое на восемь частей, каждая из которых имела сходное с соседней сюжетное наполнение, полотно заканчивалось внизу одной широкой атласной полосой серебристо-чёрного цвета. Эта полоса символизировала тайную границу между земной жизнью и дорогой в загробный мир. Что же до «сюжетов», изображённых на холсте рукой неизвестного мастера, то они, как было сказано, особым разнообразием не отличались. В каждом из «окон» прочитывалась жизнь того или иного святого, начинавшаяся с Рождения и Посвящения в сан церковнослужителя, и заканчивавшаяся символичным изображением мучения и смерти, после чего мученик возвышался над своими гонителями. Попутно эти святые совершали чудеса, некоторые из которых продолжались и позже — уже после их кончины.

«Подобный холст как раз благоговеет к вопросу о самобичевании, — с иронией подумал Верпетий. — Если гость не испытывает мук телесных, то пусть хоть полюбуется на мучения известных святых отцов. Да, отец Мануэль явно сам человек не без чувства юмора. Как раз то, чего порой так не хватает перед сном», — внезапно съязвил разум молодого человека. Верпетий боязливо перекрестился и инстинктивно огляделся по сторонам — словно в комнате был ещё кто-то, способный подслушать нечестивые мысли библиотекаря. Вздохнув, молодой монах ещё раз упрекнул себя в неподобающих сыну церкви мыслях, и, пошептав «Отче наш» три раза, с силой прислонил стоявшую неподалёку ставню к окну, закрыв его. Избавившись таким образом от ненавистного ему пейзажа, Верпетий с облегчением присел обратно на кровать, стараясь при этом не смотреть на внушающий отнюдь не религиозный трепет гобелен. Растянувшись на кровати, он стал бесцельно наблюдать за вьющимися в дневном свете столбцами пыли до тех пор, пока его разум, заполненный мешающимися разговорами прошедшего дня, не начал плавно соскальзывать куда-то в мягкую, тёмную пропасть.