Сын теней - Марильер Джульет - Страница 48

— Совершенно не можем, — шептала я, а пальцы мои обводили завитки и спирали на правой стороне его гладко обритой головы. — Нам нужно… мы должны забыть об этом эпизоде… и…

— Ш-ш-ш, — выдохнул он мне в щеку, и руки его соскользнули еще ниже по моему телу, а возможность остановиться была утеряна навсегда.

Желание вспыхнуло в нас подобно лесному пожару, сметающему все на своем пути — внезапно и неудержимо. Наше слияние было одновременно радостным и пугающе яростным. Начался ливень, с камней, между которыми мы лежали, сжимая друг друга в объятиях, стекала вода, и мы промокли до нитки, но не замечали этого. Мы были слишком заняты: руки исследовали гладкую кожу, губы пробовали ее на вкус, и мы двигались вместе так, будто и впрямь были половинками одного целого, и вот, наконец, соединились. Когда я приняла его в себя, то ощутила резкую боль, и, наверное, издала какой-то звук, потому что он спросил: «Что случилось? Что-то не так?». Я приложила пальцы к его губам. А потом боль забылась, и я почувствовала, что под его прикосновениями преврашаюсь в жидкое золото, и обвила руками его тело, и прижала к себе так сильно, как смогла. И думала, что никогда не отпущу его, никогда. Но не произнесла этого вслух. Этого мужчину никто не учил нежности. Не учил любить. Как он сам сказал — он не знает сладких слов. Но все его напряженное тело, его руки, его губы говорили за него — и достаточно сладко. Когда он перевернулся, так чтобы я оказалась на нем, я заглянула в его глаза в свете едва теплящегося светильника. Смесь изумления и желания в его взгляде едва не разбила мне сердце. Я вытянулась на нем, гладя губами его тело, и откуда-то из глубин моего существа вдруг зазвучал ритм, словно сильные, медленные удары барабана, заставлявшие меня двигаться на нем, расслаблять и напрягать мускулы, сжимать и отпускать, все яростнее усиливая сладость… о Боги, когда это пришло, оно совершенно не походило ни на какие мои фантазии. Он закричал и прижал меня к себе, а я задохнулась от жара, затопившего все мое тело. Глубоко внутри себя я чувствовала дрожь и знала, что ничто, ничто уже не станет прежним. Об этом рассказывается в некоторых сказаниях — в историях о влюбленных, которые были вынуждены расстаться, тосковали друг без друга и наконец обретали совместное счастье. Но ни одно сказание не могло сравниться с этим. Когда все закончилось, мы замерли, сжимая друг друга в объятиях и не находя слов.

Позже, мы встали и вошли внутрь пещеры, при свете лампы сняли друг с друга промокшую одежду и обтерли друг друга, и он, запинаясь, сказал, что я — самое прекрасное, что он когда-либо видел на свете. На некоторое время я позволила себе в это поверить. Он опустился передо мной на колени, обтирая с моего тела дождевые капли. И вдруг произнес:

— У тебя кровь идет. Что случилось? Я поранил тебя?

— Ничего страшного, — ответила я, скрывая удивление. — Говорят, в первый раз это совершенно нормально.

Он ничего не ответил, только посмотрел на меня. И я подумала, что передо мной совершенно другой человек, неимоверно отличающийся от того мужчины, который угрожал и оскорблял меня. И все же он — тот же самый человек. Он очень нежно провел пальцами по моей щеке. Голос его звучал нерешительно:

— Не знаю, что и сказать.

— Тогда не говори ничего, — ответила я. — Просто обними меня. Прикасайся ко мне, этого довольно.

И я сделала то, о чем давно мечтала. Я пальцем провела дорожку по границе на его теле. Медленно, с макушки, где начинались сложные узоры, по переносице, через центр его сурового рта, по подбородку, потом по шее и мускулистой груди. А потом я коснулась его губами и повторила ими тот же путь. Рисунки действительно, покрывали его целиком, всю правую половину тела. Они и впрямь были произведением искусства, не просто тонкие и четкие узоры, но сущность этого мужчины, его отличительный знак. Он был не слишком высок, не слишком низок, широк в плечах и одновременно ловок. Жизнь налила его мускулы железной силой, но кожа на левой стороне была молодой и гладкой.

— Остановись, Лиадан, — запинаясь, произнес он. — Не… не делай этого, разве что…

— Разве что… что?

— Разве что ты хочешь, чтобы я снова взял тебя, — сказал он, осторожно поднимая меня.

— Это было бы… вполне приемлемо, — ответила я. — Разве что тебе уже надоело.

Он резко выдохнул, крепко прижал меня к себе, и я кожей почувствовала быстрое биение его сердца.

— Никогда, — порывисто воскликнул он, зарывшись губами мне в волосы. — Никогда ты не сможешь мне надоесть!

А потом мы снова легли, и в этот раз были неторопливы и осторожны, и все было иначе, но не менее сладко. Мы гладили и исследовали, и пробовали друг друга на вкус.

В ту ночь мы почти не спали. Наверное, каждый из нас понимал, что время идет слишком быстро, что когда займется заря и завтра превратится в сегодня, нам придется посмотреть в глаза реальности и сделать выбор. Кто стал бы тратить драгоценное время на сон? И мы касались друг друга, шептались и вместе двигались в темноте. Сердце мое было так переполнено, что грозило разорваться, и я подумала: «Это чувство я сохраню навсегда, неважно, что случится. Даже если… даже когда…» Ближе к рассвету он уснул, положив голову мне на грудь, и один раз во сне закричал что-то непонятное и сильно взмахнул рукой, будто пытаясь что-то оттолкнуть.

— Тихо, — сказала я, — тихо, Бран. Я здесь. Все в порядке. Ты в безопасности.

Я держала его в кольце своих рук, смотрела на изгиб высокого потолка пещеры и видела, как постепенно светлеет небо в узкой щели над нами. «Пусть заря наступит попозже, — молча просила я. — Не сейчас, пожалуйста». Но дождь перестал, солнце взошло, и в холодном воздухе зазвучали звонкие флейты лесных птиц. И, наконец, я уже не могла делать вид, что все еще темно. Таинственное пространство, приютившее нас, стало реальным местом, а то, другое, отошло в область мечты.

Мы молча встали и оделись, я сложила одеяла, а он пошел напоить лошадь и поискать сухих дров. Что можно было сказать? Кто отважится заговорить первым? Когда заплясал огонь и на нем зашипел котелок, мы уселись не друг напротив друга, как бывало, а рядом, касаясь телами и взявшись за руки. Вокруг нас становилось все светлее. Мы оба плыли по воле волн: ни указателей, ни путеводных нитей.

— Ты говорила, «честная мена», — наконец выдавил Бран, будто ему приходилось тащить из себя слова слова клещами. — Вопрос за вопрос, согласна?

— Это зависит, кто спрашивает первым.

Он быстро прикоснулся губами к моей щеке.

— Ты, Лиадан.

Я глубоко вдохнула.

— Теперь ты скажешь мне свое имя? Настоящее? Ты доверишь его мне?

— Я вполне доволен тем именем, что выбрала для меня ты.

— Это не ответ.

— А что если я скажу тебе, что имя, данное мне, забыто? — Его рука в моей ладони напряглась. — Что я уже поверил, что меня зовут «негодяй», «подонок», «мразь», «сукин сын», «гаденыш»? Что я слышал эти имена так часто, что не могу вспомнить ничего другого? Имя — это гордость, имя — это дом. У таких ничтожеств как я нет имени, одни ругательства.

Я еле могла говорить:

— Так ты поэтому… ты можешь сказать мне, когда ты… Мои пальцы потерли внутреннюю поверхность его запястья, где сложный узор слегка прерывался. Чистое место, аккуратный овал, в центре которого красовалось маленькое изображение насекомого — пчелы, так мне показалось. Простое, но точное во всех деталях. Тонкие прожилки на крыльях, изящные ножки, толстое, в аккуратных полосках брюшко… На всем теле это была единственная осмысленная картинка.

— Ты очень хорошо все понимаешь, — мрачно произнес он. — Я слишком долго выносил всю эту ругань. Когда мне исполнилось девять, я решил, что уже стал мужчиной и… и порвал с той жизнью. Двинулся дальше. И с того момента шел своим путем. Это, — он дотронулся до пчелки, — стало началом. Я прослышал о мастере, который за деньги выполнял подобную работу. Он сказал, что я слишком молод и мал для полной татуировки. Но это тело, эти руки… я ничего кроме них не имел. Прошлое ушло, я стер его. Будущее было слишком неопределенным. Мне было необходимо… в общем, он выслушал меня и сказал: «Возвращайся, когда тебе сполнится пятнадцать, и ты станешь взрослым. Тогда я сделаю, как ты просишь». Но я настаивал и он, наконец, сказал: «Ладно, один, маленький рисунок сейчас, а остальное — когда ты станешь мужчиной». «Я уже мужчина», — ответил я. Он не стал смеяться, и на том спасибо. И сделал мне вот это — очень маленький рисунок, ты сама видишь, но он положил начало всему. А все остальное пришло позже, через годы.