Сын теней - Марильер Джульет - Страница 83

— Не вполне, — осторожно высказался Шон. — Но он заявил, что обдумает мои слова, он обдумывает все предложения. Он сказал, что даст мне знать, когда определится с ценой.

Я лишилась дара речи. Что за игру ведет Бран? Ведь, без сомнения, мой брат, сын столь ненавистного Хью из Херроуфилда, будет последним человеком, с которым он решит иметь дело! Подобный союз станет опасен для них обоих. Меня страшно обеспокоило, что эта возможность хоть сколько-нибудь серьезно рассматривается.

— Это стало бы поворотным моментом, — продолжил Шон. — Именно то, что нам нужно, чтобы кардинально изменить ход конфликта с бриттами. Мы бы заплатили, сколько бы он ни запросил. Это очевидно. Так зачем разрушать столь удачную возможность? Не мог же этот парень настолько сбрендить, что сделал это с нашей сестрой из… из простой прихоти?

— Он ничего не делает из прихоти, — вырвалось у меня.

Шон долго молчал.

— Лиадан.

— М-м-м.

— Засады не будет?

— Скорее всего, нет, я так думаю, — осторожно ответила я.

— Лиадан, наша сестра мертва, люди видели, кто вел ее через болота. Свидетелей множество. Ты станешь защищать убийцу Ниав, скрывая свою собственную историю?

— Нет, Шон.

— Расскажи мне, Лиадан. Скажи мне правду. Ты играешь с очень опасными вещами, ты даже не знаешь, насколько они опасны.

Но я молчала, продолжая заслоняться мысленными щитами. Чуть позже, когда мы ехали по лесной тропе, влажной от преющих осенних листьев, я почувствовала, что рядом со мной кто-то скачет, хотя на этот раз и не раздалось перестука копыт эльфийских лошадей. Я услышала голос Хозяйки леса, тихий и торжественный, и, даже не поворачивая головы, увидела ее глубокие, серьезные глаза:

«Ты действовала поспешно. Ты снова позволила им руководить собой. Больше никаких ошибок, Лиадан».

«Мне не кажется ошибкой спасение собственной сестры от жизни полной унижений».

Я злилась. Для Дивного Народа что, ничто в мире неважно, кроме их собственных, совершенно непонятных нам хитроумных планов и схем? Шон и его люди вокруг меня спокойно скакали вперед. Я взглянула на брата, затем снова на Хозяйку Леса.

«Твой брат нас не слышит. Я сделала его глухим к нашей беседе. А теперь слушай меня внимательно. Ты вела себя крайне глупо. Если бы ты умела предвидеть, к чему может привести твоя затея, ты поняла бы, насколько неправа. Ты рисковала собственным ребенком. — Ее голубые глаза смотрели холодно. — Ты рисковала будущим».

«Почему рисковала? Я была в полной безопасности. А сейчас возвращаюсь в Семиводье. Ребенок родится там. Разве вы не этого хотели?»

«Возможно, твоя сестра мертва. — Она говорила непринужденно, будто упоминала о малозначимой детали. — Утонула. И ты, возможно, рисковала всем, ради ничего».

«Она в безопасности, я это знаю. Мужчине, который увел ее, можно верить».

«Ему? Он никто. Просто инструмент. Его роль в этом деле исчерпана, Лиадан. Теперь тебя должны заботить только две вещи. Ты ни в коем случае не должна подвергать риску союз. Без союза у твоего дяди не достанет сил для победы. Без Уи Нейллов он не сможет вернуть острова. Твое безрассудство чуть не лишило нас этого шанса. И еще ты обязана защищать ребенка. В нем — наша надежда. Больше никаких ошибок. Никаких одиноких прогулок. Не смей еще хоть раз ослушаться меня. Как только она узнает о твоем сыне, сразу же попытается его уничтожить. Мальчику необходимо оставаться в лесу, где он будет должным образом защищен».

«Она? Кто она?»

Но Хозяйка Леса лишь покачала головой, словно не могла произнести имя вслух, и медленно растворилась в воздухе. А потом мы, наконец, приехали в Семиводье и привезли наши ужасные новости.

***

Мне предстояло нести свой секрет на протяжении долгого и трудного времени. Это требовало крайнего напряжения воли, особенно при виде постаревшего лица матери и синих кругов у нее под глазами, при виде сжатых губ постоянно молчащего отца. Пришла зима, и мы вынуждены были сидеть взаперти все вместе гораздо больше, чем нам бы того хотелось, бессильные облегчить друг другу боль. Мы чувствовали, как ткань нашей семьи тянется и рвется, и не знали, откуда начать ее латать. Шон и Лайам часто спорили за закрытыми дверями. Лайам говорил о мести, Шон же теперь стал сторонником осторожности.

— Мы должны беречь силы, — говорил он, — до того времени, когда все союзники объединят усилия для финального нападения на позиции Нортвуда. Возможно, все будет готово уже следующим летом, самое позднее, осенью. Так зачем рисковать ценными людьми и оружием, преследуя Крашеного? Кстати, он уже недосягаем, так все говорят. Уплыл куда-то в Галлию, или еще дальше. Ниав погибла, никакое кровопролитие ее не вернет. — Для моего брата это было исключительно сдержанное поведение. В конце концов, ему удалось переубедить Лайама. Мы почти ничего не слышали об Эамоне, но я знала, он не оставит мыслей о мести. Я видела это в его взгляде, от которого кровь стыла в жилах. В его глазах читалась смерть, по крайней мере, для одного из них.

Мне страшно хотелось вернуться к показанному мне Конором тайному озерцу где-то в глубине леса. Возможно, в его неподвижных водах я и нашла бы столь необходимые мне ответы. Я рвалась поговорить с Финбаром: казалось, он так много знает и при этом никого не судит, будто и вправду является неким диким созданием, ведомым инстинктом и не беспокоящимся о том, что хорошо, а что дурно. Мой секрет тяготил меня. Но я должна была защитить сестру. И не могла предать Брана. Однако за то, что мне нельзя было рассказать правду такой, какой я ее видела, мои близкие платили очень дорого, и я вынуждена была день за днем наблюдать их горе. Похоже, у меня просто не было выбора, не влекущего за собой вины и сожалений.

Способность предвидеть будущее — это и дар и проклятие одновременно. Именно в такие моменты, как этот, он нужен более всего. Но он приходит и уходит, когда заблагорассудится, и его невозможно призвать усилием воли. Я пыталась. Я хотела увидеть Ниав: где она, как она, с кем она. Я пыталась мысленно дотянуться до Брана, но он находился слишком далеко, и я чувствовала его присутствие лишь в новолуние. Да и тогда оно было таким слабым, едва уловимым, бледная тень той связи, что была у меня с Шоном, который десять лун лежал со мной рядом в материнской утробе.

Думаю, Шон все знал. Он не говорил об этом, но знание сквозило во всех его действиях. Почему бы иначе он отговорил дядю от мести? Почему не рассказал всем и каждому о моей собственной связи с Крашеным? Он знал или подозревал, и понимал, что я собираюсь хранить свою тайну даже от него. Но он тоже видел горе наших родителей и, думаю, ему было сложно не осуждать меня.

И все же у нас имелась хоть одна причина и для радостных ожиданий. Все суетились вокруг меня, и тем больше, чем ближе подходило мое время, и чем шире я становилась. Шон любил отпустить шутку по поводу моих растущих объемов, но всегда оказывался рядом, когда мне нужна была помощь, чтобы подняться по лестнице или одолеть крутую тропу к деревне. Мама, несмотря на свою слабость, следила за мной острым глазом целителя, прописывая разнообразные омерзительные отвары и настаивая, чтобы я ежедневно отдыхала после обеда. Становилось теплее, на буках распускались первые листочки. Отец вел себя хуже всех: следил, чтобы я доедала все, что лежит у меня на тарелке, допрашивал, достаточно ли я сплю, сопровождал при любом, даже самом кратком выходе из дома, на случай, если я устану. Мама подшучивала над ним в своей обычной мягкой манере, говоря, что с ней он вел себя точно так же, оба раза. Потом она замолкала, без сомнения, вспоминая свою медноволосую старшенькую, очаровательную девчушку, что, пританцовывая, гуляла в лесу в своем белом платье.

Семиводье всегда являлось дружной общиной, несмотря на обширность наших владений. Слухов здесь избежать невозможно. То, что я слышала, обеспокоило меня. Когда я приходила в деревню, навестить больного, а я делала это почти до конца своего срока, кто-нибудь да обязательно протягивал руку и, застенчиво улыбаясь, касался моего живота. «Это на счастье, миледи, — так они бормотали. Или: — Это на удачу, да благословят вас боги». Сначала я не понимала, почему они это делают. Но случайно мне удалось услышать историю, которую жители рассказывали друг другу — историю гораздо более необычную, чем сама правда.